Маша и Медведев. Постельный режим (не) предлагать

И от этого было тяжелее всего.

— Жди здесь, – сказал он. – Я всё сделаю. Я её вытащу.

И вышел.

Я осталась одна в разгромленной ординаторской. С разлитым кофе на полу. С запахом его парфюма, всё ещё витавшим в воздухе. С мокрыми от дождя стёклами. И с единственной мыслью, пульсирующей в висках: если Аня умрёт, я никогда себе этого не прощу.

Больше не думая, я побежала за Медведевым спасать жизнь своей подруги.

Я вылетела из ординаторской, даже не заметив, как наступила кроссовкой на картонный стаканчик. Ноги несли меня по коридору быстрее, чем я успевала думать. Белые стены сливались в одну сплошную линию, где-то в стороне слышались встревоженные голоса медсестёр, но я ничего не слышала. Только стук собственного сердца, громкий, как набат.

— Красавина, стой! – Медведев схватил меня за руку уже у лифта. – Ты куда?

— С ней! Я должна быть с ней! – пыталась я вырваться из его сильной хватки.

— Там реанимация. Там врачи. Ты будешь мешать.

— Я буду молчать! Я буду стоять в углу! Но я не могу просто сидеть и ждать, когда она... – голос сорвался.

Он посмотрел на меня.

В его глазах была та самая жёсткая решимость, с которой он заходил в операционную. Но сейчас в ней было что-то ещё – тепло, предназначенное только мне.

— Хорошо. Идём. Но ты делаешь всё, что я скажу. Поняла?

Я кивнула, не в силах говорить.

Мы влетели в реанимацию вдвоём. Там уже кипела работа. Медсёстры сновали вокруг, анестезиолог что-то кричал, над койкой, где лежала Аня, горели все лампы.

Она была белая.

Не бледная, а именно белая, как тот халат, что висел на спинке стула. Губы синие, волосы разметались по подушке, и она не дышала. Совсем.

— Интубацию! Быстро! – рявкнул Медведев, скидывая пиджак и натягивая перчатки на ходу.

Я застыла у двери, прижав ладони ко рту.

Аня. Моя Аня.

Та, с которой мы резали трупы на первом курсе и давились от смеха. Та, которая прикрывала меня перед преподавателями. Та, которой я даже не успела сказать, как сильно она мне нужна.

— Давление сорок на двадцать, пульс еле ловится! – крикнула медсестра.

— Атропин, адреналин! – Медведев уже вставлял трубку в горло Ане, и я видела, как напряжены его руки. Никогда раньше я не видела, чтобы у него дрожали пальцы. Сейчас дрожали.

— Есть реакция! – выдохнула медсестра.

Я стояла и смотрела, как он борется за её жизнь. Как его голос, всегда такой спокойный, срывается на крик, когда нужно подать инструмент быстрее. Как капли пота стекают по его виску, и он даже не замечает.

— Давай, Аня, – шептала я, вцепившись в дверной косяк. – Давай, миленькая. Ты сильная. Ты справишься.

— Сердце! Сердце останавливается! – закричала медсестра.

— Разряд! – Медведев схватил дефибриллятор. – Всем отойти!

Аня выгнулась на койке и снова обмякла.

— Ещё разряд!

Снова.

И вдруг на мониторе запищало. Ровно. Чётко. Это была жизнь.

Я сползла по стене на пол, закрыв лицо руками. Сквозь пальцы текли слёзы, горячие и солёные.

Я не видела, как Медведев закончил, как отдавал распоряжения, как медсёстры увозили Аню дальше. Я просто сидела и плакала.

Через вечность я почувствовала, как чьи-то руки поднимают меня с пола. Сажают на стул. Вкладывают в ладони стакан с водой.

— Пей.

Я подняла глаза. Передо мной стоял Медведев. Уставший, с красными глазами, в мятой, мокрой от пота рубашке, с пятнами крови на рукавах. Самый красивый человек на земле.

— Она?..

— Жива. Будет жить. Мы успели, – улыбнулся усталой улыбкой победителя.

Я разрыдалась снова, уткнувшись лицом ему в грудь. Он обнял меня, крепко, почти до боли, и гладил по голове, шепча что-то бессвязное, успокаивающее.

— Тш-ш-ш, всё хорошо. Она справится. И ты справишься.

— Это я виновата, – всхлипывала я. – Если бы я сказала ей правду...

— Если бы ты сказала ей правду, – перебил он, взяв моё лицо в ладони и заставляя смотреть на себя, – она бы всё равно ревновала. Она бы всё равно сделала глупость. Ты не можешь отвечать за чужие ошибки, Маша.

— Но...

— Никаких «но». Ты здесь. Ты рядом. Ты будешь поддерживать её, когда она очнётся. Это то, что ей сейчас нужно. А не твоё чувство вины.

Я смотрела в его глаза и постепенно успокаивалась. Ровное биение его сердца под моей щекой действовало лучше любого лекарства.

— Спасибо, – прошептала я. – Спасибо, что спас её.

— Это моя работа, – он улыбнулся устало. – Но ради тебя я бы сделал и больше.

Глава 18

Следующие два дня превратились в один бесконечный, тягучий кошмар, в котором время измерялось не часами, а писками аппаратов и сменами медсестёр.

Я почти не уходила из палаты Ани.

Она лежала всё такая же бледная, с трубками в руках и во рту, подключённая к куче приборов, которые пищали, гудели и периодически издавали тревожные звуки. Врачи сказали, что жизнь вне опасности, но организм в шоке, нужно время.

Я сидела рядом, держала её за руку и говорила.

Говорила без остановки, потому что боялась тишины. Рассказывала ей глупые истории с первого курса, пересказывала сюжеты сериалов, которые она любила, читала вслух смешные мемы с телефона.

— Помнишь, как мы на втором курсе перепутали аудитории и пришли на лекцию к стоматологам? – шептала я, поглаживая её холодные пальцы. – А ты ещё громко спросила: «А когда мы будем зубы сверлить?» И тот старый профессор чуть очки не уронил...

Аня молчала. Монитор пищал ровно.

— А помнишь, как ты влюбилась в того интерна из кардиологии? И мы караулили его у лифта три дня, а потом оказалось, что он женат и у него трое детей? Ты тогда сказала: «Ну хоть опыт, не зря ноги оттоптала»...

Никакой реакции.

— Аня, пожалуйста, — шептала я, когда слёзы начинали душить. — Очнись. Я тебя умоляю. Я всё тебе объясню. Только вернись.

Но она молчала… и я надеялась только на то, что она меня слышала.

На второй день Медведев зашёл в палату.

Остановился в дверях, глядя на меня, опухшую, нечёсаную, в мятом халате, который я не снимала уже вторые сутки.

— Красавина, — сказал он тихо, чтобы не разбудить тишину. — Выходи.

— Я не могу.

— Можешь. Всего на десять минут. Тебе нужно поесть и помыться. Я распорядился, твои смены пока закрыты другими. Занимайся подругой.

Я подняла на него глаза. В горле стоял ком.

— Спасибо.

— Не за что. Иди.

Я послушно вышла, потому что сил спорить не было. Съела бутерброд, который кто-то сунул мне в руки, выпила кофе, даже не почувствовав вкуса, и вернулась обратно.

К вечеру второго дня я задремала в неудобном больничном кресле, положив голову на край Аниной койки. Мне снилось что-то тёмное и тревожное, а проснулась я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Маша. Красавина, – услышала я тихий знакомый голос и резко подняла голову. Это была медсестра из приёмного. – Тебе тут принесли. Распишись.

Я спросонья ничего не понимала. Протянула руку, поставила какую-то закорючку в бланке, и мне вручили ОГРОМНЫЙ букет. Там были белые пионы, розовые розы, какие-то нежные пушистые веточки и зелень. Букет был таким большим, что я его еле удерживала.

— От кого? – спросила я, но медсестра уже ушла, аккуратно закрыв дверь.

Я перерыла весь букет в поисках карточки. Её не было. Вообще никакой записки. Только цветы, пахнущие весной и жизнью среди этого больничного ада.

И тут внутри меня что-то щёлкнуло.

Я аккуратно поставила цветы в тумбочку, чтобы они не мешали, наклонилась к Ане, поцеловала её в лоб и прошептала:

— Я сейчас вернусь.

А потом побежала.

Я неслась по коридору как угорелая, распугивая медсестёр и пациентов. Влетела в приёмное отделение, потом на второй этаж, потом к ординаторской. Там никого. К кабинетам. Его дверь была приоткрыта.

Я ворвалась без стука.

Медведев сидел за столом и устало растирал переносицу. Поднял на меня глаза, и в них мелькнуло удивление, быстро сменившееся теплом.

— Красавина… то есть Маша! Что случилось? Карпова? – встревоженным голосом спросил Медведев и поднялся.

Я не дала ему договорить. Я просто прыгнула. Буквально. Подлетела, обхватила его за шею и повисла, чмокнув в губы звонко, от души.

Он охнул, но успел подхватить меня, чтобы мы оба не рухнули на пол.

— Спасибо! – выдохнула я, отрываясь от него и сияя. – Спасибо огромное! Ты не представляешь, как мне это было нужно!

Медведев смотрел на меня с непередаваемым выражением лица. Что-то среднее между изумлением, нежностью и лёгким испугом.

— За что спасибо? – осторожно спросил он, чуть отстраняясь от меня.

— Ну как за что? – улыбнулась я и снова поцеловала его в губы. На этот раз более глубоко. – За то, что ты такой внимательный, нежный и самый-самый.

– Хм… похоже на правду, только вот к чему она?

– Саша, – я отпрянула и посмотрела в глаза, – я благодарю тебя за цветы!

я счастливо рассмеялась.

– Цветы?

– Да. Они такие красивые! Ты даже не представляешь, как поднял мне настроение!

Он молчал. Секунду. Две. Три.

И вдруг на его губах появилась та самая, медведевская усмешка. Хитрая, тёплая и чуточку виноватая.

— Маша, — сказал он мягко. — Я понятия не имею, о каких цветах речах. Я тебе их не дарил.

Я замерла, всё ещё вися на его шее.

— Что?

— Цветы, — он аккуратно поправил выбившуюся прядь у меня с лица. — Не от меня.

— А от кого? – растерянно спросила я, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Понятия не имею. Но раз ты так рада... – он притянул меня ближе и поцеловал сам. Долго. Медленно. Так, что я забыла, где нахожусь и зачем вообще прибежала.

— Может, это не важно, – прошептала я ему в губы. – Главное, что ты здесь. Правда?

Глава 19

Медведев усмехнулся, но в его глазах промелькнуло что-то неуловимое. Что-то, что я не могла прочитать.

— Правда, – ответил он, но в голосе появилась странная нотка. – Хотя мне, если честно, очень интересно, кто это решил осчастливить мою лучшую студентку таким роскошным букетом.

— Твою? – я приподняла бровь.

— Мою. Ты моя лучшая студентка и это факт.

Я рассмеялась и чмокнула его в нос.

— Ревнуешь, товарищ старший ординатор?

— Я? – он изобразил удивление. – Ни в коем случае. Просто профессиональный интерес. Надо же знать, кто из персонала нарушает больничные правила, пронося цветы в отделение реанимации.

— Ах, вот оно что, – я усмехнулась, но в душе стало тепло от того, что этот невозмутимый человек хоть чуточку, но проявляет собственнические инстинкты. Сразу ощутила себя ценной добычей такого мужчины как Медведев.

Мы ещё немного постояли в обнимку, и я вдруг почувствовала, как усталость снова наваливается тяжёлым грузом.

— Мне надо вернуться к Ане, – сказала я тихо. – Вдруг очнётся.

— Иди Маш, – он поцеловал меня в висок. – Я зайду позже.

Я вышла из кабинета и медленно пошла обратно в палату, ощущая, как губы все ещё горят от его поцелуев. Коснулась их пальцами, провела языком. Они были чуть припухшими и хранили вкус его горячих губ. Остановилась, замерла. Посмотрела на дверь ординаторской и вздохнула. Неужели я влюбилась?

***

Аня очнулась на рассвете.

Я задремала в кресле, когда вдруг почувствовала, как кто-то сжимает мои пальцы. Слабо, едва ощутимо. Я дёрнулась, распахнула глаза и увидела, что Аня смотрит на меня.

Она была ещё очень слаба, губы пересохли, под глазами залегли тени, но она смотрела. Живая. Настоящая.

— Анечка! – я вскочила, чуть не опрокинув кресло. – Аня! Боже мой!

Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Я схватила стакан с водой, приподняла ей голову, дала сделать глоток.

— Тише, тише, не говори ничего, – шептала я, чувствуя, как по щекам текут слёзы. – Ты главное живая. Ты живая, слышишь?

Аня смотрела на меня долго, очень долго. А потом её губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.

— Дурёха... – сказала она так тихо, что я едва расслышала. – Тоже мне... подруга... ревёшь...

Я рассмеялась сквозь слёзы и прижалась лбом к её плечу.

— Дура ты, Ангина. Я чуть с ума не сошла. Зачем ты так, а? Оставить решила меня? Одну? – всхлипнув прошептала и уткнулась носом в ее плечо.

— Прости, – прошептала она. – Спасибо... что была рядом.

Мы проговорили почти час.

Точнее, говорила в основном я, а Аня слушала, изредка кивая или сжимая мою руку. Я рассказывала ей всё. Про больницу, про Медведева, про то, как мы боролись за её жизнь. Она слушала, и в её глазах постепенно таяла та холодная обида, что была там в последний раз, когда мы виделись.

— Прости меня, – сказала я, когда силы закончились. – Я должна была сказать тебе правду. С самого начала, как только познакомилась с ним в баре.

— Проехали, – выдохнула Аня. – Я сама... дура. Напридумывала себе… невесть что. Вот теперь расхлебываю.

Она замолчала, и я видела, как ей тяжело говорить.

— Отдыхай, – я поправила ей одеяло. – Я рядом. Всегда теперь буду рядом.

Аня закрыла глаза и почти сразу провалилась в сон. Я сидела, держа её за руку, и чувствовала, как внутри разливается облегчение.

***

Через несколько часов, когда меня буквально выгнали из палаты, чтобы я поела нормально и поспала, я зашла в общую ординаторскую. И замерла на пороге.

На столе, прямо посередине, стояла коробка. Большая, перевязанная атласной лентой. Рядом… букет. Не такой огромный, как первый, но тоже красивый: нежные кремовые розы и фиолетовые ирисы.

— Это опять тебе, – сказала медсестра Тамара, проходя мимо. – Доставили час назад. Красивые, правда?

Я подошла к столу. Открыла коробку. Внутри лежали... мои любимые пирожные макаруны. Розовые, фисташковые, шоколадные. И ни одной записки.

— Ничего себе, – выдохнула я.

— Впечатляет, – раздался мужской голос сзади.

Я обернулась. В дверях стоял Медведев. Спокойный, собранный, но в его глазах я заметила ревнивый блеск.

— Опять без карточки? – спросил он, подходя ближе.

— Опять.

– Может быть на этот раз, это ты? – Я подмигнула Медведеву, пытаясь сохранить игривое настроение, но он меня не понял. Лишь стал серьезнее.

Он взял коробку в руки, осмотрел со всех сторон, будто надеялся найти секретное послание. Потом поставил обратно и посмотрел на меня.

— И кто же наш тайный поклонник?

— Понятия не имею, – честно сказала я.

— Маша, – он взял моё лицо в ладони, – ты уверена? Может, кто-то из пациентов? Из студентов? Из персонала?

Я рассмеялась.

— Саша, я тут второй год учусь. У меня нет тайных поклонников с деньгами на макаруны и ирисы.

— Теперь есть, – мрачно заметил он.

Я хотела снова пошутить, но вдруг увидела, как напряжены его плечи, как сжата челюсть. Он правда переживал. Не на шутку.

— Александр Алексеевич, – я коснулась его руки. – Мне никто не нужен, кроме тебя. Ты же знаешь.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом вздохнул и притянул к себе.

— Знаю. Но я хочу знать, кто это. И хочу, чтобы он знал, что ты занята.

— Занята? – я приподняла бровь. – Это что официальное заявление?

Глава 20

Он не успел ответить, потому что его губы накрыли мои требовательным, почти собственническим поцелуем. Этот поцелуй не был нежным, как раньше. Он был заявлением о правах. Я почувствовала, как его пальцы сжались на моей талии, притягивая так близко, что между нами не осталось даже воздуха.

— Это официальное заявление, – выдохнул он мне в губы, когда мы на секунду оторвались друг от друга. – Ты моя, Красавина. И я хочу, чтобы об этом знали все. Особенно тот, кто решил, что может дарить тебе цветы и дурацкие пирожные.

Я смотрела в его темные и горячие глаза, с той самой хищной искрой, от которой у меня подкашивались колени. Медведев не шутил. Он был готов рвать и метать ради меня. И от этого внутри разливалось тепло, смешанное с лёгким страхом. Это будоражило кровь и определенно мне нравилось.

— Саша, – прошептала я, – ты же понимаешь, что это может быть кто угодно? Даже пациент благодарный.

— Мне плевать, – отрезал он. – Я выясню. И тогда...

— Что тогда? Убьёшь его? – усмехнулась я.

Он посмотрел на меня так, что усмешка застыла на губах.

— Сделаю так, что он пожалеет, что родился на свет. И уж точно пожалеет, что решил смотреть в твою сторону.

— Саша...

— Маша, – он перебил меня, проведя большим пальцем по моей нижней губе. – Я не шучу. Я слишком долго ждал такую, как ты. И я никому не позволю тебя отнять. То что мое – мое. Это закон джунглей.

Я хотела ответить, но в этот момент в кармане моего халата зазвонил телефон. Я машинально посмотрела на экран… бабушка. Сердце пропустило удар.

— Это бабушка, – сказала я, отстраняясь. – Я должна ответить.

Медведев кивнул, но не отпустил меня, только ослабил хватку.

— Алло, бабуль? – я старалась, чтобы голос звучал ровно.

— Машенька, доченька, – голос бабушки дрожал, и у меня внутри всё оборвалось. — Тут такое… Алинку на скорой увезли. Температура под сорок, она дышала тяжело, я испугалась... Врачи сказали, пневмония, надо в больницу. А я... я не знаю, что делать...

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Алина моя младшая сестра. Ей всего двенадцать, она астматик с детства. Любая инфекция для неё это риск.

— Бабуль, тихо, тихо, – сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе. – В какой она больнице? Что говорят врачи?

— В городской, в детском отделении. Говорят, всё серьёзно, Маш. Приезжай, доченька. Я одна не справлюсь.

— Я приеду, бабуль. Обязательно приеду. Жди меня.

Я сбросила вызов и подняла глаза на Медведева. По моему лицу, наверное, можно было читать как по книге.

— Что случилось? – спросил он мгновенно, без тени ревности в голосе.

— Сестра в больнице, — сказала я быстро, почти задыхаясь. — У неё пневмония. Ей всего двенадцать, и у неё астма. Надо срочно ехать.

Голос сорвался, и губы задрожали. Воздух будто закончился.

— Куда ехать-то?

— В Тулу. Часа два на автобусе. Я должна…, – схватила его за руку и посмотрела в глаза. – У нее никого кроме меня и бабушки.

Я замолчала, понимая, что прошу его отпустить меня. Посреди всего этого кошмара с Аней, с работой, с его собственными обязанностями.

Медведев сжал челюсть.

Я видела, как в нём борются два человека — тот, кто хотел запереть меня в клетке и никогда не выпускать, и тот, кто понимал, что сейчас не время для собственнических замашек.

— Когда автобус?

— Не знаю, – закусила губу, пытаясь вспомнить расписание, – обычно они ездят каждые два часа.

— Маша... – он провёл рукой по лицу, устало выдыхая. – Я не могу поехать с тобой. У меня группа студентов, обход, Карпова в реанимации. Я не могу...

— Я знаю, – перебила я, коснувшись его щеки. – Я справлюсь. Ты здесь нужен. А там – я.

Он смотрел на меня долго, очень долго. Потом вдруг схватил в охапку и прижал к себе так крепко, что я пискнула.

— Только береги себя, – прошептал он мне в макушку. – Если с тобой что-то случится, я... я не знаю, что сделаю.

— Ничего не случится, – пообещала я, уткнувшись носом в его грудь. – Я просто съезжу, помогу бабушке, прослежу за Алиной и вернусь.

— Звони мне. Каждый час. Если не ответишь, я приеду, бросив всё.

— Саша...

— Я серьёзно, Маш. Каждый час.

Я подняла голову и посмотрела в его глаза. В них было столько тревоги, столько невысказанных чувств, что у меня сдавило горло.

— Хорошо, – прошептала я. – Каждый час.

Он поцеловал меня в последний раз. Быстро, но жадно, будто пытался запомнить вкус губ. Потом нехотя отпустил.

— Иди. И не забудь взять деньги, документы, тёплые вещи. Там сейчас холодно?

— Саша, я сама...

— Маша. Иди.

Я улыбнулась сквозь слёзы, чмокнула его в щёку и выбежала из кабинета. В голове крутилась только одна мысль: Алинка, маленькая моя, держись. Я уже еду.

Глава 21

Я вылетела из больницы, даже не переодевшись. Всё равно в автобусе никто не обратит внимания на халат. Только накинула куртку и кроссовки.

На спине рюкзак, в голове, только одно: Алина. Моя маленькая Алинка.

На вокзал я прибежала за пять минут до отправления автобуса. Касса, билет, последние наличные, которые нашлись в сумке. Автобус уже стоял на платформе – старенький, обшарпанный «Лиаз», какие ещё ездят в маленькие города.

Я забралась внутрь, плюхнулась у окна и только тогда выдохнула. Рядом сидела какая-то женщина с котом в переноске, сзади дремал старичок. Автобус тронулся, заурчал мотором, и город поплыл за окном.

Я смотрела на проплывающие мимо дома и чувствовала, как наваливается прошлое.

Тула.

Город моего детства. Там, в маленькой квартирке на окраине, прошли мои первые годы. Бабушка с дедушкой воспитывали нас с Алиной, пока мама работала. Мама… она всегда была немного не с нами. Вечно уставшая, вечно в поисках лучшей жизни. Помню родного отца.

Хотя, казалось, лучше бы забыла. Его лицо почти стёрлось из памяти. Остались лишь запах дешёвого одеколона и сигарет. Помню, как он кричал на маму, хлопал дверью, а однажды ушёл и не вернулся. Сказал, что встретил другую и теперь у него новая семья. Мы для него стали прошлым.

Мама держалась из последних сил. Ночами плакала, а утром старалась улыбаться. Работала сутками, тащила нас троих – меня, маленькую Алинку и себя. А потом сердце не выдержало. Врачи сказали, инфаркт. А я знала: это от предательства. От того, что её разбили, а склеить обратно уже не получилось.

Мне было тогда четырнадцать. Алине – шесть.

Казалось, после смерти мамы, умерла часть меня.

Дальше были бабушка с дедушкой.

Они вырастили нас, дали всё, что могли. Дедушка, царство ему небесное, умер три года назад. Инсульт. Скорая не успела. Бабушка осталась одна с Алиной, а я уже училась в Москве, приезжала раз в месяц, отправляла деньги, звонила каждый вечер.

И вот теперь моя маленькая Алинка в больнице.

Я прижалась лбом к холодному стеклу.

За окном мелькали берёзы, серые поля, деревеньки с покосившимися заборами. Где-то там, впереди, ждала маленькая сестра, которая считает меня главным человеком в жизни. Которая пишет мне каждый день: «Маш, когда приедешь?», «Маш, я скучаю», «Маш, у меня пятёрка по биологии».

«Маш, не уезжай надолго».

А я уехала. Поступила в медицинский в Москве, оставила их с бабушкой одних. И сейчас меня грызло чувство вины, острое, как скальпель.

Зазвонил телефон. Медведев.

— Ты где? – голос напряжённый, жёсткий.

— В автобусе. Еду.

— Как ты, Маш?

— Нормально, – соврала я. – Доеду и позвоню.

— Маша... – он замолчал. Потом выдохнул. – Я соскучился.

Я замерла. Сердце пропустило удар.

— Что?

— Я скучаю по тебе, – повторил он. – Знала бы ты, как мне хочется всё бросить и быть сейчас рядом. Но я не могу. Не могу оставить Карпову, студентов, отделение. Ты понимаешь?

— Понимаю, – прошептала я, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам.

— Береги себя. Хорошо? Звони.

И сбросил.

Я смотрела на погасший экран и чувствовала, как внутри что-то тает. Твёрдый, холодный комок, который я носила в груди столько лет, вдруг начал растворяться. «Я скучаю по тебе». Слова, которые я никогда не слышала от мужчины. Ни от отца, ни от своего бывшего, которого не хотелось вспоминать, ни от кого-то ещё.

Автобус тряхнуло на ухабе. Я откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла Алина – маленькая, с косичками, в смешных очках. Как она бежит ко мне, когда я приезжаю. Как обнимает за шею и шепчет: «Сестрёнка, я так скучала».

— Я еду, малыш, – прошептала я. – Держись.

Внезапно автобус дёрнулся. Сильнее, чем обычно. Заскрежетало, завыло, и мы резко остановились. Пассажиры загудели, кто-то вскрикнул.

Я вцепилась в спинку переднего кресла, чтобы не вылететь в проход. Сердце на секунду остановилось, а потом забилось где-то в горле.

— Что случилось? – закричала женщина с котом.

— Авария! – заорал кто-то сзади. – Мы в кого-то врезались!

Автобус накренился. Я выглянула в окно и увидела – прямо перед нами, смятая в гармошку, стояла легковая машина. Белая «Лада», теперь похожая на консервную банку. Из-под капота валил пар.

Водитель автобуса выскочил наружу, шатаясь. Лицо у него было белое как мел, глаза безумные.

— Я не видел! – закричал он. – Я на секунду... всего на секунду глаза закрыл...

В салоне началась паника. Кто-то плакал, кто-то пытался открыть дверь, кто-то просто застыл с открытым ртом. А я уже не слышала ничего. Я уже бежала.

Мои ноги несли меня к выходу раньше, чем голова успела подумать. Рюкзак полетел на пол, я выскочила на холодный воздух и помчалась к машине.

— Врач! – закричала я, не думая, кому и зачем. – Я врач! Отойдите!