Ваш любимый доктор, или Дело всей жизни

Оперировали женщин в соседнем помещении с широким окном и столом посередине. Внутри было относительно чисто.

– Я умру, да? – спросила Диди, и ее подбородок затрясся.

– Не говорите глупости, все будет хорошо. Выйдете отсюда как новенькая, – попыталась подбодрить я. Меня же подбадривал Пискун, и воинственные реплики пушистого фамильяра заставили если не улыбнуться, то немного воспрянуть духом.

Четверых практикантов я попросила остановиться подальше, чтобы не носить инфекцию. Ойзенберг, к моему огромному сожалению, заперся следом.

– Я буду следить за вашими манипуляциями, нейра Эллен, – предупредил таким желчным голосом, что у меня от его звука заболела печень. – А потом выставлю балл, можете не сомневаться. И лучше вам применить все свои магические навыки, потому что при опухолях такого размера обычные средства не помогают. Такие больные умирают от кровопотери.

Вот молодец какой. Нашел, чем поддержать, а то мало тут Диди трясется и подвывает от страха. Я едва сдержалась, чтобы не огрызнуться. Игнор – лучшее лекарство.

– Сегодня я побуду вашим ассистентом, – заявил Брайтен, разминая пальцы. Поддержка здоровяка‑лекаря добавила еще одну каплю в чашу моей уверенности. – Насчет Ойзенберга не переживайте, каждое его слово – что пук в лужу. Никто всерьез не воспринимает. Он только и может, что пугать практикантов и несчастных женщин.

К операции мы подготовились быстро и настолько тщательно, насколько это возможно. Спирт, перчатки, настойки трав, обезболивающее и снотворное для пациентки. Операционное поле побрить, помыть – все как надо.

Со мной был неизменный лекарский чемоданчик с пространственным расширением, медицинская одежда и перчатки. Практиканты при виде их уже не хихикали, успели привыкнуть к странностям столичной магички, а еще соревновались за право подавать инструменты. Победил уже знакомый мне Дэрин, его назначил сам нейт Брайтен. Йен, тоже оказавшийся в этой компашке, проводил товарища ревнивым взглядом.

Я вдохнула поглубже и поудобней перехватила скальпель. Ну, поехали!

Внезапно я дернулась, так и не сделав разрез. Меня прошиб холодный пот, руки мелко задрожали. Проклятье, да что же такое творится? Неужели это все страх? Но ведь справлялись как‑то хирурги и акушеры прошлых лет, когда под рукой не было не то что современных операционных, но и горячей воды? А Рогозов вообще сам себе аппендикс удалил во время экспедиции в Антарктиду! Ему что, легко было?

Поэтому не дрейфить!

– Даже я чувствую, как у тебя сердце колотится, – подал голос Пискун. – Да у тебя самый настоящий стресс, Эл.

– Сама знаю… ой, что такое?

Я ощутила, как в теле забурлила магия, и потоки ее начали стекаться к рукам. Неужели это делает браслет‑артефакт? Или все‑таки Пискун магичит?

– Это не я, честное пионерское! – взвизгнул тиин. – Я же говорил, что стресс помогает активировать скрытые способности и пробудить магию.

– Очень вовремя, я даже не знаю, что мне с ним делать, и что он умеет!

Паника! Паника захлестнула меня. Трудно сосредоточиться, когда тело дергает, как будто сквозь него проходят разряды тока, а перед глазами мелькают цветные вспышки. И все же я неимоверными усилиями воли взяла себя в руки. Коснулась натянутой на животе кожи острием скальпеля и сделала первый надрез.

– Вы делаете горизонтальный разрез? – удивленно спросил Брайтен.

Из истории медицины я знала, что раньше при операциях на матке применяли вертикальный, иногда боковой разрез. Это позволяло быстро достать ребенка, когда ситуация становилась критической. О жизни матери, ясное дело, уже не думали. Только с течением времени стало очевидно преимущество горизонтального разреза, хотя врачи очень долго не хотели его признавать.

В нашем мире это случилось в начале девятнадцатого века, а время, в которое я попала, примерно ему и соответствует. Ах, сколько открытий чудных еще предстоит увидеть этому миру! И микроскоп, и антибиотики, хотя препараты с похожим действием я уже находила в арсенале магички Эллен.

Хотелось бы сюда электронож. Как же прогресс разбаловал нас, современных врачей! Электроножи снижали кровопотерю, в итоге операционное поле оставалось относительно чистым, а не залитым кровью. Непрерывный ток разогревал ткани и приводил к быстрому их разъединению, при этом термические повреждения были минимальны. Да, у этого метода свои недостатки, но иногда он был весьма полезен.

В свое время я занималась лечением миом как консервативными методами, так и хирургическими. Повидала всякое и опыт у меня был, оставалось применить его к случаю Диди.

Сейчас я была намерена произвести удаление матки вместе с миомой, это было самым оптимальным вариантом, исключающим рецидив и гибель от кровопотери, а еще снижающим вероятность инфицирования.

Все свои мысли я высказывала нейту Брайтену, который слушал внимательно, то и дело кивая.

– Удивительно, как можно было перепутать с беременностью?

– А вы думаете, у нее было время ходить по лекарям? С семерыми‑то детьми и мужем? – хмыкнула я. – Ну растет живот и растет. С кем не бывает.

Ох как жизненно. Женщины частенько забывают о своем здоровье и спохватываются, когда начинают сыпаться зубы или тело скрючивает от боли.

– Операции на матке часто заканчиваются смертью, слишком много сосудов. Слишком высок риск заражения, – вещал Брайтен. Хорошо, что Диди спала и всего этого не слышала! – Вы сейчас пошли на риск, нейра. Ойзенберг будет капать на мозг Лейну, пока тот вас не выгонит.

– Меня не так‑то просто выставить за дверь. Если что, через окно вернусь.

Я уговорила Брайтена надеть запасные перчатки и тоже обработать руки. А вот Ойзенберг, посмеиваясь, что‑то нашептывал практикантам. По сути, ему было плевать на жизнь пациентки, все те, кто не приносил гильдии достаточно денег, были этаким тренировочным материалом для натаскивания новых лекарей. Да и к смерти в этом мире относились спокойнее, потому что «на все воля богов». А гибель младенца или роженицы вообще не вызывала ни у кого удивления. Но Диди я никому не отдам, вытащу эту женщину, чего бы это ни стоило.

Меня все еще трясло, стресс волновал скопившуюся в теле магию, но я ужасно боялась навредить и не знала, с какой стороны подступиться, куда ее направить. Тем более, лекари госпиталя не маги, для них интересней и полезней обычные манипуляции.

Мы вскрыли кожный покров, жировую клетчатку, раздвинули мышцы. Брайтен держал края раны большими зеркалами, я работала. Крови становилось все больше, на крупные сосуды я ставила зажимы.

Удаление органа – филигранная работа. Подобно исполнению симфонии на скрипке, когда одно неверное движение – и все пропало.

– Нейра, вы как будто всю жизнь этим занимались, – произнес Брайтен с уважением. – Знал я одного лекаря, он в другом городе трудится. Так вот, этот умелец так лихо удалял матки, сделать операцию для него – это как салат на ужин настрогать. Правда, выживала только половина его пациенток.

Я перешла на магическое зрение, чтобы убедиться – заражения нет, в опухоли не успел начаться некроз. Ох и размеры у нее были, конечно!

– Ого, ничего себе! – присвистнул Дэрин, почти засунув нос в рану.

– Подай лучше еще один зажим, – велела я парню. – И будь готов вскоре принять удаленный орган.

Нежно, осторожно, там шовчик, там разрез – шаг за шагом я приближалась к финалу. И вдруг что‑то пошло не по плану: кровотечение никак не желало останавливаться, зажим соскальзывал, сосуд рвался. Вот засада!

Спина взмокла от пота, шея разболелась, в ушах сумасшедше стучал пульс. А кровь все лилась и лилась. Брайтен рядом со мной ощутимо нервничал, Ойзенберг самодовольно посапывал, практиканты шептались.

– Эл, ты же маг, ну! – пискнул тиин. – Добавь немного магии, иначе я тебя тресну. Даже браслет‑артефакт на это намекает!

– Я пытаюсь!

Браслет раскалился и обжигал кожу, магия носилась по каналам со скоростью света. Первым делом я попыталась успокоиться и взять себя в руки, восстановить дыхание. И не в такие ситуации попадала, а Диди будет жить, я ведь ей обещала!

Артефакт пульсировал, как живое сердце, забирая себе излишки моей силы, прогоняя их через себя и вливая в пальцы. Кожу кололо от жара, скальпель в руке нагрелся, и я увидела, как кончик засветился нежным ало‑золотистым светом.

Повинуясь чутью, я коснулась им лопнувшей артерии. Стенки ее сплавились – это было похоже на коагуляцию сосуда. Но самое поразительное – кровотечение остановилось!

Колени ослабли, и я чуть не рухнула на пациентку. То ли от слабости, то ли от облегчения. Так вот они, свойства браслета‑артефакта! Вспомнились слова Норвина о том, что артефакты порой пробуждают совершенно новые свойства, попав к новому владельцу. А я так сильно хотела помочь этой женщине, так боялась, что она умрет от потери крови, что браслет с рубинами исполнил мое желание.

– Он точно признал тебя, Эл! Ты молодец! – радовался Пискун.

А дальше все пошло как по маслу: остановить кровь из сосудов стало проще в разы. Я завершила ампутацию матки, оставив только яичники. Весила опухоль много, ее приняли Дэрин с нейтом Брайтеном и положили на поднос.

– Я ее исследую, – процедил Ойзенберг. – Будет препарат для моей коллекции.

Изучая медицинские книги, я не нашла ничего похожего на злокачественные опухоли. Их нет в этом мире? Что ж, это немного успокаивает. Мы успели вовремя, еще чуть‑чуть, и отвоевать жизнь больной было бы гораздо, гораздо сложнее.

Дальше следовало закрыть разрез и оставить дренажи для очищения раны. Восстанавливаться Диди будет не меньше двух месяцев, все‑таки вмешательство очень тяжелое и травматичное.

Когда был наложен последний шов, я вытерла лоб сгибом локтя и тяжело выдохнула.

Сделав несколько шагов, почувствовала, как голову ведет, а ноги становятся ватными – явно откат после использования магии.

Последней мыслью было – лишь бы не упасть и не разбить себе череп, а то ведь… залечат.

Глава 6

Я снова видела глазами Эллен. Вокруг высились монументальные стены Магической Академии, сновали студенты и преподаватели. Я видела жизнь своей предшественницы как на ускоренной перемотке, лица сливались, не отпечатываясь в памяти.

За все те разы, что мне удалось окунуться в воспоминания Эллен, я успела понять, что девушкой она была скрытной и не слишком уверенной в себе. Она не участвовала в студенческих забавах, порой носящих злой характер, у нее не было близких подруг, только приятельницы и однокурсницы. Видимо, маменька с папенькой хорошо подорвали ее самооценку, старались с раннего детства.

И сколько бы я ни окуналась в это липкое болото, в конце дорога всегда вела в подземелья, где тоже располагались учебные классы. И что‑то там произошло, что‑то случилось, но мне никак не желала открываться правда.

Я снова стояла у двери, на пол падала ломаная полоса света. Я (или все‑таки Эллен?) ничего плохого не желала, просто хотела сдать работу. Просто оказалась не в том месте и не в то время.

В этот раз мне удалось услышать одну неосторожно оброненную фразу:

«Всех свидетелей нужно убрать…» – произнес приглушенный голос, смутно знакомый и в то же время нет.

Убрать… убрать…

Черт возьми, надо уносить отсюда ноги!

* * *

– Как вы думаете, долго она проспит?

– Может, ей искусственное дыхание сделать? Или массаж сердца?

– Ну ты и извращенец! Так и скажи, что просто хочешь пощупать.

Голоса взрывали и без того усталый мозг, тело болело, словно я без подготовки целый час занималась фитнесом. Снова этот сон‑воспоминание. Подразнит и исчезнет! Клянусь, мое терпение лопнет, если я не узнаю правду.

Стоило мне подать признаки жизни, как воцарилась тишина.

– Что вы там замышляете? – просипела я, принимая горизонтальное положение.

Подо мной был видавший виды диванчик, на стене напротив – доска. На столе стопка книг, чайник, несколько разномастных кружек и обглоданная головка сыра. Судя по всему, это комната отдыха для практикантов.

– Ура! Наконец‑то ты пришла в себя! – первым опомнился Пискун.

Пока я спала, он принял свое истинное обличье и успел поболтать с юношами, которые застыли посреди комнаты молчаливыми статуями.

– Я объяснил этим деткам, что у тебя самое банальное магическое истощение, но они мне не верили.

О том, что детки эти были под два метра ростом и шире меня в плечах раза в полтора, умолчим. Мой покой и сон стерегли Йен, Дэрин и рыжий мальчишка по имени Найвер.

– Долго я спала?

– Около часа, – ответил Йен, и тут меня как молнией прострелило. У меня же там пациентка!

– А что с Диди?

– Повязку наложили, она уже должна прийти в себя, – спокойно ответил Йен, и это значило, что все действительно под контролем.

Я кивнула. Все равно надо будет узнать, куда ее положили, и наведаться, как только меня перестанет мутить. А потом поговорить с нейтом Лейном.

– А где нейт Брайтен, кстати? – вспомнила я о здоровяке‑лекаре, любителе редкого инстументария.

– Ушел. Его вызвали, – ответил Дэрин, лениво потянувшись. Меня раздражала бесцеремонность этого мальчишки, слишком он был языкастым.

Тем временем Найвер предложил мне кружку воды.

– А Ойзенберг? Ваш руководитель что‑нибудь сказал? – поинтересовалась я, смочив губы.

Парни заговорщически переглянулись. Рыжий заговорил:

– Вы стали падать прямо на нейта Ойзенберга, он не успел отойти, зацепился о столик и… – он хихикнул и порозовел от удовольствия, – …упал прямо на пятую точку, отбил копчик и завизжал, как будто ему пятки поджарили. А вас Йен успел подхватить в последний момент.

– Спорю, это был самый чувственный момент в его жизни! – заржал Дэрин.

– В чьей? Йена или Ойзенберга? – рыжий поддержал его шутку.

Покрасневший Йен вздохнул и махнул рукой:

– Не обращайте внимания на Дэрина, нейра, он просто придурок. Хоть бы постыдился.

– Я уже не в том возрасте, чтобы чего‑то стыдиться, – парировал юноша и подмигнул мне. Дурачок. Знал бы, сколько на самом деле мне лет, бежал бы в ужасе. Если, конечно, он не любитель женщин постарше.

Следующие пять минут я слушала рассказ о том, что происходило после того, как я отключилась, как меня принесли в ученическую, и как браслет внезапно превратился в Пискуна. А еще практиканты отметили, что нейт Брайтен был впечатлен моими умениями.

Итого получается, что двое лекарей: Брайтен и дедулька Бэйнс настроены ко мне дружелюбно, с Ойзенбергом и снулой рыбой Калвином я уже не найду общего языка (да и не надо, чур меня). А отношение Лейна стало теплее на пару градусов и приблизилось к отметке «ноль».

Надеюсь, когда достроится госпиталь, я успею наработать базу из лояльных лекарей и практикантов, заинтересованных в работе повитух и довольных пациентов.

– Нейра Эллен, с Таем Отто все в порядке, – отчитался Йен напоследок. – Мы по очереди ухаживаем за его раной, он ни в чем не нуждается. Правда, иногда порывается сбежать, не хочет чувствовать себя нахлебником.

– Отлично! А Таю передайте, что я попробую устроить его на работу в новый госпиталь, пусть далеко не убегает.

С ребятами было легко и весело, но пора и честь знать. Мне нужно увидеть Лейна и Диди, а ребятам – вернуться к практике, обеденный перерыв подходил к концу. В коридоре я спросила Пискуна:

– Меня всегда будет колбасить после использования заклинаний? Не хотелось бы валяться без чувств, ненавижу эту беззащитность.

Тиин подскочил у меня на плече, как мячик на ножках, и выдал деловым тоном:

– У неопытных магов часто такое бывает. С концентрацией проблемы, поэтому человек выделяет магию всем телом, при этом расход сил в десять раз больше, а эффект тот же. Ты испытала стресс, толком не смогла сконцентрироваться, действовала по наитию, а не по науке.

– А ты мне для чего, меха комок? Кто отвечает за концентрацию?

– Ну прости, сплоховал. Перенервничал. С кем не бывает? Тем более у нас еще схема не отработана, ты ведь впервые применяла силу артефакта.

Я закатила глаза и хотела хлопнуть себя по лбу, но не успела. По закону жанра из‑за угла на полном ходу в меня врезался нейт Лейн.

Попался, голубчик!

– Вы что, меня преследуете? – выдал он, даже не поздоровавшись. Увидел Пискуна и поморщился.

Я же бросила беглый взгляд на его руку – на раненом пальце тугая повязка. Неужели дела плохи?

– Как ваше самочувствие, нейт Лейн?

Лекарь проследил за моим взглядом.

– Лучше, чем вы думаете. Или ждете, что я умру от заражения крови? Не дождетесь!

– На самом деле ваша смерть мне невыгодна, – ответила я честно. – Нам с вами еще сотрудничать. И если ваше состояние будет ухудшаться, обращайтесь. У меня в арсенале есть магия, которую вы не любите, но которая помогает.

Лекарь закатил глаза.

– Вы действительно самая настырная женщина на свете! Почему нейт Ойзенберг снова жаловался, что вы лезете не в свои дела и отбираете его пациенток? Заведите себе уже, в конце концов, ребенка, чтобы было чем заняться! И куда только смотрит ваш муж?

Я вздохнула. Тяжелый случай, но не безнадежный. Жену ему надо, может, подобреет.

– Вы же сами убедились, что я не пустоголовая девица, которая приехала сюда развлекаться. У меня есть цели, от которых я не отступлюсь, и я предлагаю, чтобы вы и дальше смотрели и сравнивали методы, которым я обучилась в столице, и методы ваших лекарей. Делали выводы, а потом, может, и поддержали меня. Поверьте, худой мир лучше доброй ссоры.

Вдруг Лейн сощурился и пронзил меня взглядом глаз‑кинжалов.

– Какая‑то вы странная, нейра Эллен. Настырная, нахальная и совершенно бессовестная. Скромные выпускницы так себя не ведут. Или я все‑таки плохо знаю магичек? – он потер подбородок, заросший неопрятной щетиной, и усмехнулся.

Я пытала его еще несколько минут. В конце концов мне удалось добиться того, чтобы за мной, как и за всеми остальными практикантами, были закреплены свои больные. И чтобы Ойзенберг не тянул к ним свои грязные ручонки.

Внедрение в тыл противника прошло более‑менее успешно, ура!

– И все‑таки на месте вашего мужа я бы запер вас дома, – бросил Лейн на прощание. Не мог не оставить за собой последнее слово. – Когда женщины слишком много учатся, кровь от матки приливает к мозгу, и женщина становится бесплодной. А еще мне кажется, у вас все симптомы истерии.

Я не стала разубеждать его, ведь он свято уверен в этом бреде. И знаю, да, как в нашем мире раньше лечили так называемую истерию у женщин! Вот уж точно врачи‑грачи.

Время в госпитале пролетело незаметно, я проведала Диди и удостоверилась, что та в безопасности. Она уже пришла в себя, пульс был в норме, но женщину мучили боли. Сегодня Йен оставался ночевать в госпитале, поэтому я дала ему еще обезболивающего и просила присматривать за моей подопечной, а сама поспешила домой. Соседка с болями в животе просила зайти, да и Грэте я еще на той неделе обещала проведать ее беременную невестку.

Интересно, когда вернется Норвин? Я тут дом начала в порядок приводить, а муж словно забыл о моем существовании. Пришлось признаться хотя бы себе, что я соскучилась и не прочь с ним увидеться. Нам столько надо обсудить! Когда моя тайна раскрылась, я стала чувствовать себя свободнее рядом с ним.

Видимо, жизнь меня не научила, что желания надо загадывать осторожно.

* * *

Домой я приползла, когда начало темнеть. По пути проведала беременную Анку, которую сейчас уже ничего не беспокоило, потом двух соседок. У одной были хронические запоры, у второй – суставные боли.

Оставив пациенток, полностью удовлетворенных консультацией и лечением, я наконец‑то смогла выдохнуть. И тут в голове некстати всплыл разговор с Лейном. Должно быть, он считает всех женщин, которые хоть чем‑то выбиваются из толпы, истеричками. Интересно, этот «недуг» здесь как‑то лечат?

Еще древние греки считали истерию истинно женской болезнью. Туда же приплетали депрессию, тазовые боли и… непослушание. А в просвещенном девятнадцатом веке европейские врачи запирали несчастных в клиники на полгода, излечивая «покоем». Проще говоря, привязывали к койкам, не разрешая вставать и даже садиться, насильно закармливали и как только ни издевались. Стоит ли говорить, что в большинстве случаев в эти клиники отправляли неугодных жен любящие мужья?

Некоторые коновалы проводили калечащие операции на женских половых органах, удаляли матки, делали «истеричкам» лоботомию. Часто в ход шли наркотики – смесь алкоголя и опиума. Вот и просвещенная Европа, вот и викторианская эпоха. Даже двадцатый век это мракобесие затронуло.

Что ни говори, ситуация страшная. Поразительная халатность и жестокость в попытках обуздать женскую природу, эмоциональность и стремление к свободе и независимости. Я живо представила, как меня похищают и запирают в комнате с желтыми обоями, привязывают к кровати. А потом начинают лечить ледяной водой, лаунданумом и лоботомией. Брр…

Дома меня, конечно, никто не встречал. Тихо, пусто, одиноко, как и в последние годы пребывания в моем прошлом мире. Но здесь у меня был Пискун – знатный нарушитель спокойствия. Тиин сразу полетел на кухню, и вскоре до слуха донеслось шуршание обертки. Интересно, не вреден ли для него шоколад? Сам Пискун сказал, что единственное, что ему грозит – это ожирение.

Переодевшись в домашнее, я быстро перекусила и села за учебники. Надо было полистать «Теорию магии», «Артефакторику» и «Целительство», везде у меня были пробелы, которые необходимо заполнить. Но, пробегая глазами по строчкам, я ловила себя на мысли, что не понимаю написанного, потому что мысли витают где‑то не здесь. Я вновь и вновь возвращалась то к воспоминаниям Эллен, то начинала крутить браслет‑артефакт на запястье.

Иногда я чувствовала себя героиней компьютерной игры, которую надо «прокачать» до самого высокого уровня и заработать все возможные бонусы.

Из задумчивости меня вырвал грохот. Я вздрогнула и захлопнула книгу.

– Пискун! Ты что там уронил?!

Предчувствуя недоброе, я ринулась к выходу, вылетела в гостиную.

– Писку‑ун!.. Мамочки!

Нет, это не мой пушистый друг погром устроил, это Норвин, явившийся порталом, влетел в стол и опрокинул его, а сейчас пытался подняться. Я видела его спину, напряженную позу и опущенную голову. Он стоял на одном колене, кулаком упираясь в пол.

– Норвин! – вдруг стало так страшно, что голос перестал слушаться. – Ты что это? Что случилось?

Я подбежала к нему, коснулась плеча и заметила, что муж прижимает к груди ладонь. Он силился что‑то сказать, но вместо слов с губ сорвалась струйка крови. На белизне рубашки расплывалось уродливое алое пятно.

– Эллена… – прохрипел он и начал заваливаться вперед.

– Где это ты так? Что за чертовщина!

Я понимала, что он не ответит. Скорее всего, повреждены ребра и легкие.

На звуки прилетел Пискун. Застав развернувшуюся сцену, завис в воздухе, широко распахнув глазенки. А я будто окаменела: все произошло так быстро и неожиданно! Выругавшись сквозь зубы, схватила мужа за плечи, не дав удариться об пол, и осторожно опустила. До этого дня я не боялась вида крови.

Несколько тягучих мгновений я видела себя как будто со стороны: лицо белое, глаза распахнуты от ужаса, рот приоткрыт в бесплодной попытке глотнуть хоть немного кислорода. А потом в мозгу что‑то щелкнуло, и все переменилось в долю мгновения. Включился режим медика: хладнокровного, отрешенного, умеющего принимать решения.

Пискун понял меня с полувзгляда, метнулся синей молнией, и серебряный браслет обвил левое запястье. На правом все еще находился браслет рубиновый.

– Только на этот раз, пожалуйста, постарайся с концентрацией. Не хочу отключиться из‑за перерасхода сил, – попросила я.

Этот мир постоянно испытывает меня на прочность, не дает расслабиться: что ни день, то проблема. И что я буду делать, как буду справляться, когда ко мне на «операционный стол» попал человек, который за короткое время успел стать близким?

У хирургов даже суеверие есть – никогда не оперируй друзей и родственников.

Эти мысли лихорадочно метались в мозгу, пока пальцы расширяли дыру в рубахе. Я не знаю, сколько крови он потерял, в любом случае у меня нет времени, поэтому остается положиться только на магию. Внутри уже вскипал источник, теплились золотые искорки и взрывались фейерверками под кожей.

Пискун как‑то обмолвился, что есть маги, которые во всем следуют правилам, учебникам, руководствам, боятся сделать шаг в сторону. А есть интуиты, которые постоянно экспериментрируют. Именно они в большинстве случаев изобретают новые заклинания. Видимо, я отношусь ко вторым, потому что были моменты, когда я всецело доверяла чутью и позволяла магии вести меня. Так случилось и сегодня, когда я оперировала Диди.

– Соберись, тряпка! – раздался командный голосок фамильяра. – Мы должны спасти Норвина, думать будешь потом!

Я накрыла рану мужа ладонями и опустила веки. Для начала надо хотя бы кровь остановить, главное не допускать мыслей о неудаче. Именно в этом мире я на сто процентов осознала, что мысли материальны. Хотела встречи с Норвином? Получи!