Что вы скрывали тем летом

Я подумала о Глебе. Он так и не вернулся в дом. Где-то в своём, за пару улиц отсюда, может, стоял у окна и смотрел на то же небо. Или не смотрел. Я не знала, и от этого незнания было тревожно — будто держишь в руках конверт с письмом, которое боишься открыть.

Я покрутила кольцо настройки на объективе, сфокусировалась на окне напротив — рама, треснувшее стекло, горшок всё с тем же суккулентом на подоконнике — и нажала на спуск. Щелчок. Кадр первый.

— Елена, пошли! — крикнул Виктор снизу. — Кто последний — тот несёт воду!

— Несёт воду тот, кто опоздал, — поправила я, убирая фотоаппарат под кофту.

— Вот именно! Поторапливайся!

Я сунула ноги в кроссовки и спустилась вниз. Ребята уже стояли у калитки: Мел с большой сумкой через плечо, Тим — с полотенцами, Кэт — с кремом и солнцезащитными очками, Виктор — без всего, зато с пачкой чипсов в руке.

— А вода? — спросил Тим, глядя на Виктора.

— В сумке у Мел, — виновато улыбнулся Виктор.

— Как обычно, — Тим покачал головой, но без злости. — Ладно, пошли. Озеро за лесом, минут сорок пешком.

Мы вышли за калитку и двинулись по грунтовой главной дороге. Солнце уже встало как следует, но не пекло — погода стояла на той границе между летом и осенью, когда ещё тепло, но воздух уже пахнет по-другому: не цветами, а чем-то более сухим и горьковатым, листвой и землёй.

Мел шла впереди с Тимом, и он, не глядя, взял её за руку. Она переплела пальцы с его, и они зашагали ровно, как будто шли по одному маршруту всю жизнь. Виктор шёл следом, Кэт — чуть позади, в очках, с высоко поднятой головой, словно опасалась яркого света.

Я шла последней, покручивая ремешок фотоаппарата на шее. Дорога уходила к лесу, и за деревьями, по словам Тима, лежало то самое озеро, куда мы когда-то бегали детьми — мелкое, тёплое, с илистым дном и камышами по краю. Тогда оно казалось огромным. Теперь, скорее всего, окажется небольшим, окружённым дачами и зарослями. Но это не имело значения — важно было не озеро, а то, что мы снова шли к нему вместе.

— Кэт, — окликнул Виктор, обернувшись, — ты там не отстала?

— Я не отстаю, — невозмутимо ответила Кэт, поправляя очки. — Я иду в комфортном темпе.

— Это её фирменное, — хмыкнул Тим, не оборачиваясь. — В детстве она так же говорила, когда мы убегали от злого пса с соседней улицы.

— Я не убегала, — Кэт слегка повысила голос. — Я стратегически отступала.

— Стратегически отступала в кусты, — добавил Виктор.

Все засмеялись, и Кэт, не выдержав, тоже улыбнулась.

Лес приблизился. Деревья сомкнулись над дорогой, и стало прохладнее. Дорога сузилась до тропинки, посыпанной хвоей и мелкими ветками. Мел и Тим шли первыми, и я видела, как он иногда наклонялся к ней и что-то шептал, отчего она тихо смеялась и толкала его плечом. Они были так естественны вместе, что мне стало немного завидно — не ревниво, а с тихой радостью за них, смешанной с грустью о чём-то своём.

Минут через двадцать тропинка пошла под уклон, деревья расступились, и между ними блеснула вода — мелкая, тёплая, с камышами по краю. Берег был песчаный, с парой поваленных стволов, которые лежали здесь, кажется, ещё с нашего детства.

— Вот, — Тим остановился на краю и обвёл рукой озеро. — Оно.

— Меньше, чем я помню, — сказал Виктор.

— Мы больше, — ответил Тим.

Елена и ребята не знали, но Глеб в это время сидел за дубовым столом в своём доме. Перед ним стоял стакан с виски — единственный дорогой предмет в этом доме, янтарная жидкость, привезённая из города, из того, другого, настоящего мира, где всё было проще и где он не возвращался в прошлое каждый раз, стоило лишь закрыть глаза.

Он не пил — скорее, держал. В пальцах, между большим и указательным, крутил стакан, и жидкость в нём медленно перекатывалась от стенки к стенке, ловя тусклый свет из окна. На часах было половина одиннадцатого утра, но в Вересковом Бору время будто текло иначе — здесь оно не делилось на утром и вечером, здесь оно просто стояло, как вода в блюдце, и виски в десять утра ничем не отличался от виски в десять вечера.

Дом был современным, двухэтажным, с панорамными окнами. Родители Глеба работали достаточно много, поэтому могли позволить себе дорогой ремонт. Большой дубовый стол посередине гостиной и белоснежный угловой диван. Чуть в углу была пристроена кухня, с барной стойкой, а сбоку дверь, которая вела в сад. Но за всей этой роскошью пряталось одиночество, которое он испытывал, почти всегда.

Глеб сделал глоток. Виски обжёг горло, и на секунду стало легче — тепло разлилось по груди, притупив то тупое, ноющее чувство, которое не уходило уже полгода. Он поставил стакан и посмотрел на стену напротив.

Полгода. Шесть месяцев и двенадцать дней, если быть точным. Он считал — не специально, просто каждое утро, просыпаясь, машинально прибавлял единицу, как узник, царапающий зарубки на стене. Даша умерла в марте, тихо, в больнице, во сне — генетическое нарушение, о котором никто не знал, пока не стало поздно. Сердце просто остановилось, будто устало. Ей было пятнадцать.

Глеб допил виски и налил ещё. Рука не дрожала — она перестала дрожать через месяц после похорон, когда слёзы закончились и осталось только это: ровное, холодное ощущение, что что-то в мире сломалось, и починить нельзя, и жить с этим — значит носить осколок в груди каждый день, стараясь не дышать слишком глубоко, чтобы не порезаться.

А потом приехала Елена.

Он не хотел, чтобы она приезжала. Не потому, что не рад был — а потому, что наоборот рад, и это было хуже всего. Радость была как трещина в стене: начнёшь смотреть — не остановишься, и всё развалится. Он выстроил за полгода что-то вроде равновесия — хрупкого, кривого, но работающего: встал, пошёл, поел, поработал, лёг, уснул. Без чувства, без боли, без тепла. И вот Елена приезжает и всё это ломает — одним своим присутствием, своим взглядом, своей сонной улыбкой, своим голосом, который он помнит лучше, чем хочет.

Он вновь взял стакан. Виски стал тёплым, и вкус изменился — из крепкого и чистого превратился в горьковатый, вяжущий, как лекарство. Глеб сделал глоток и закрыл глаза.

Думать о том, как заставить её уехать, было проще, чем признать, зачем он это делает. Он придумывал причины, одну за другой, и каждая звучала убедительнее предыдущей: ей здесь нечего делать, она человек городской, ей тут скучно, ей опасно здесь — не физически, а по-другому, по-настоящему, потому что эта деревня затягивает, потому что здесь слишком много памяти и слишком мало будущего. Он думал о том, чтобы сказать ей правду, — но правда была тяжёлая, неуклюжая, и он не знал, как её держать, не уронив.

Может, быть грубым — он умел, когда хотел. Может, просто не разговаривать, и она сама уедет через день-два, заскучает, не выдержит тишины и отсутствия смысла. Она ведь не знает, что держит его здесь. Не знает про его сестру, про дом, про всё, что осталось после. Она приезжает как гость — а Глеб живёт здесь как узник, и разница между этими двумя словами — только в том, что узник знает, почему он здесь.

Он вышел на крыльцо, закурил. Дым поднялся вверх и растаял в бледно-голубом небе. Где-то за лесом, на озере, ребята наверняка уже бросались в воду, кричали, смеялись. Может, Елена тоже — она умела смеяться так, что всем вокруг становилось легче, и от этого ему было ещё тяжелее, потому что он помнил этот смех и знал, что больше не смеётся так сам.

«Уезжай», — повторил он мысленно, обращаясь к ней, как будто она могла услышать. — «Пожалуйста. Уезжай. Не потому что я не хочу тебя видеть. А потому что я не смогу защитить тебя, больше не смогу».

Он затушил сигарету о перила, бросил окурок в жестяную банку из-под томатной пасты, которая стояла у ступеней для этой цели уже год, и вернулся в дом. Дверь за ним закрылась тихо — так тихо, что с улицы можно было подумать, будто в доме никто и не живёт.

Мы вернулись в деревню уже ближе к вечеру — вдоволь накупавшись, загорелые, немного уставшие. Солнце клонилось к горизонту, и дорога домой казалась длиннее, чем утром: ноги гудели, сумки оттянули плечи, а Виктор, который первым кричал «озеро», теперь шёл молча, прижав пустой пакет из-под чипсов к груди, как знамя побеждённой армии.

— Ну что, повторим завтра? — спросил он, но без энтузиазма.

— Завтра посмотрим, — Тим обернулся. — Может, и повторим, если народ не разбредётся.

Никто не разбредётся, подумала я. Не сейчас, не в этот раз. Мы слишком долго собирались сюда, чтобы разбрестись в первый же день.

Когда мы подошли к дому, уже стемнело — не окончательно, но небо налилось густой синевой, и в ней проступили первые звёзды, неяркие. В окнах нашего дома было темно. Глеб так и не появился — ни днём, ни вечером. Его раскладушка стояла нетронутой, аккуратно застеленной, как и утром.

Когда стемнело окончательно, мы разошлись по своим раскладушкам. Тим выключил свет, и комната погрузилась в темноту, нарушаемую только бледным прямоугольником окна. Кэт вскоре заснула — её дыхание стало ровным и тихим. Виктор захрапел через пять минут, как обычно, без перехода от бодрствования ко сну. Тим и Мел шептались о чём-то — я слышала обрывки: «не трогай его сейчас», «он сам придёт», «дай ему время» — и потом тоже затихли.

Сон пришёл неожиданно — мягко, без сновидений, как будто кто-то накрыл меня тёплым одеялом с головой и сказал: «хватит думать, утро вечера мудренее». Я послушалась. Последнее, что я услышала, — лёгкий скрип ступеней на крыльце. Кто-то ходил снаружи. Может, кот. Может, ветер. А может, это Глеб всё-таки пришёл — постоял у двери, послушал тишину и ушёл обратно, так и не открыв.

Глава 4

Ночь прошла спокойно — настолько, что никто не проснулся ни на рассвете, ни к девяти, ни к одиннадцати. Только к часу дня Кэт первая поднялась, зевнула, потянулась и объявила, что если мы не поедим сейчас, то она не отвечает за последствия. Никто не возразил — все были слишком сонные и вялые для споров.

Пока Кэт готовила запоздалый завтрак — яичницу с зелёным салатом и тёртым сыром, — я подошла к Мел, которая сидела на краю раскладушки и лениво листала телефон.

— Мел, позвони Глебу, — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он и днём не вернулся. Я волнуюсь.

Мель кивнула, набрала номер, прижала телефон к уху. Прошло пять секунд, десять, пятнадцать. Она нахмурилась, посмотрела на экран и набрала снова.

— Странно. Связи нет, — сказала она, подняв на меня растерянный взгляд. — Ни одного деления.

— Только вчера же была, — Виктор потянулся на раскладушке так, что хрустнули плечи. — Я вечером другу писал, всё работало.

Кэт, которая уже раскладывала яичницу по тарелкам, одной рукой достала телефон, проверила — и замерла с лопаткой в воздухе.

— У меня тоже нет. Совсем.

Я потянулась к своему телефону с надеждой, что это совпадение, что просто помехи, что ещё минуту — и всё восстановится. Но экран показывал то же: пустое место в углу, ни сети, ни интернета. Мы сидели вчетвером — нет, впятером, с Тимом — и смотрели на свои телефоны, как люди, которые одновременно потеряли что-то важное и не могли понять, что именно.

— Может, появится позже, — Тим поднялся, забрал у Кэт две тарелки и понёс к столу. — Небось какие-то работы на подстанции проводят. Деревня всё-таки, тут и не такое бывает.

— А Глеб? — не отставала я.

— Глебу ничего не сделается, — Тим поставил тарелки и обернулся. — Он тут родился, знает каждый угол. Просто загулял или сидит у себя.

— Вот именно — сидит у себя, — я уже шнуровала кроссовки. — Один. С утра. Я схожу к нему, позову поесть с нами.

— Может, не надо? — Мел посмотрела на меня с тем выражением, которое появлялось у неё, когда она хотела сказать «не ходи», но не решалась.

— Надо, — ответила я и, не дожидаясь их согласия, вышла на улицу.

День выдался прохладным и пасмурным. Воздух стоял плотный, белёсый, и по нему плыл туман — лёгкий, но упрямый, какой бывает обычно на рассвете, а не после полудня. Деревня лежала в нём, как в вате: дома проступали нечётко, контуры расплывались, и звуки глохли, не успев родиться. На улицах — ни души. Ни машин, ни прохожих, ни собак. Даже птицы молчали, и от этой тишины было неспокойно, будто я шла по декорациям, из которых все актёры уже ушли.

Я дошла до дома Глеба за пять минут. Железные ворота — тяжёлые, ржавые — стояли прикрытыми, но не запертыми. Я остановилась, положила ладонь на холодный металл и замешкалась. Что, если он не хочет меня видеть? Что, если вообще уехал, как в прошлый раз — без предупреждения, без звонка, без «прощай»?

Я постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом всё же толкнула ворота. Те поддались со скрипом, и я прошла по заросшей тропинке к двери.

Дом Глеба не был похож на остальные в Вересковом Бору. Те — старые, бревенчатые, с покосившимися крышами и ставнями, висящими на одном гвозде, — стояли здесь, кажется, ещё со времён бабушек. Этот — другой, он выглядел так, будто кто-то по ошибке поставил здесь кусок и забыл забрать. Стены — серые, гладкие, без единой трещины. Терраса — широкая, с перилами из тёмного дерева. И всё-таки дом не казался чужим — может, потому что вписался в деревенский пейзаж так же молчаливо и уверенно, как сам Глеб вписывался в нашу компанию.

Я поднялась на крыльцо. Пальцы — дрожали, от холода или от нервов, я не поняла — нажала на звонок. Мелодия — негромкая, классическая, что-то из Шопена — поплыла по дому, отражаясь от стен и возвращаясь ко мне эхом. Я стояла и ждала. Минута. Две. Тишина. Ни шагов, ни голоса, ни скрипа пола. Только Шопен, доиграв, замолчал — и снова тишина, плотная, как туман снаружи.

Я потянулась к звонку снова, но в этот момент дверь распахнулась — резко, так, что я отступила на шаг. На пороге стоял Глеб: чёрная футболка, тёмные спортивные штаны, босые ноги. Волосы — влажные, будто он только что умывался, но глаза — красные, опухшие, и от него тянуло запахом, который я уже знала: виски, тяжёлый, густой, не выветренный за ночь.

Он посмотрел на меня — и на долю секунды по лицу мелькнуло что-то живое: удивление, или облегчение, или и то и другое. Но тут же исчезло, закрылось привычной маской — ровной, холодной, непроницаемой, как стены его дома.

— Что тебе, Елена? — голос хриплый, низкий.

— Пришла позвать тебя на завтрак, — я постаралась улыбнуться. — Ребята волнуются. Ты не пришёл ночью.

— Я не просил волноваться, — он отвернулся, но дверь не закрыл.

— Не просил. Но волнуются. — Я помолчала. — Связи нет. Ни у кого. Ты не знаешь, что случилось?

— Связи? — он нахмурился, будто не понял вопроса. Потом покачал головой. — Не знаю. Может, вышка сломалась. Здесь часто.

— Тогда пойдёшь с нами? Позавтракаем, поговорим. Ты ведь наверное ничего не ел.

Глеб посмотрел на меня — долго, молча, и в его взгляде было что-то, чего я не могла разобрать: то ли злость, то ли усталость, то ли что-то третье, что не имело названия. Потом он вздохнул, провёл рукой по лицу и кивнул.

— Ладно. Подожди. Обуюсь.

Он исчез в доме, и я осталась на крыльце, глядя на улицу.

Глеб вышел через минуту — в ботинках на босу ногу, в той же мятой футболке, с ещё более мрачным лицом. Мы пошли молча, и он не смотрел на меня, и я не смотрела на него, и между нами было три шага расстояния и десять лет невысказанного.

Мы прошли одну улицу, свернули на вторую, и я уже видела крышу нашего дома за деревьями, когда воздух разорвал звук — низкий, тяжёлый, ударивший в уши и в грудь, как кулак. Не гром, не выстрел — взрыв, глухой и плотный, от которого вздрогнула земля под ногами и зазвенели стёкла в ближайших окнах.

Я остановилась. Глеб остановился рядом.

— Что это? — я повернулась к нему, и голос мой, кажется, дрогнул.

Глеб не ответил. Он смотрел в сторону нашего дома — и я перевела взгляд туда, и увидела.

Дым. Чёрный, густой, тяжёлый — не тот, что от костра, а другой, едкий, химический, от которого защипало в глазах. Он поднимался над крышей дома, в котором мы ночевали, — нет, не над крышей. Из крыши. Из окон, из дверей, — отовсюду, будто дом дышал чёрным огнём.

А потом я увидела пламя — яркое, жёлто-оранжевое, рвущееся наружу с такой скоростью, будто кто-то плеснул бензином и поджёг. Дом горел — весь, целиком, от фундамента до крыши, и огонь пожирал его с такой жадностью, что деревянные стены трещали и разваливались, и искры взлетали вверх чёрными облаками.

— Нет! — я рванулась вперёд, но Глеб схватил меня за руку.

— Стой! — крикнул он. — Стой, туда нельзя!

— Там ребята! — я пыталась вырваться, но его пальцы держали крепко, — они все там!

— Стой здесь! — Глеб отпустил меня, и я увидела, как изменилось его лицо: усталость и хмель исчезли, и осталось что-то острое, собранное, звериное. — Я пойду. Не двигайся. Слышишь? Не двигайся!

Он побежал к дому — быстро, уверенно, как человек, привыкший действовать, а не думать. Я не послушала и побежала следом.

Когда мы подбежали, было уже поздно. Дом полыхал — весь, от стен до крыши, и жар бил в лицо с такого расстояния, что я чувствовала, как сохнет кожа. Огонь шёл не снизу вверх, как обычно, — он шёл отовсюду, будто вспыхнул одновременно, будто кто-то сделал так, чтобы дом загорелся весь и сразу. Стены уже обрушились с одной стороны, и сквозь огонь я видела внутренности дома — раскладушки, одеяла, вещи — всё, что было нашим, всё, что было ещё час назад живым и тёплым.

— Ребята! — крикнула я, и голос сорвался. — Мел! Тим!

— Сюда! — голос Виктора — хриплый, испуганный, но живой. — Мы тут!

Я обернулась. Они бежали к нам с другой стороны — из-за сарая, который стоял позади дома. Все четверо: Виктор — без рубашки, босиком; Тим — с лицом, покрытым копотью; Мел — прижимающая руку к груди; Кэт — белая, как бумага, с глазами, полными слёз.

— Вы живы, — я бросилась к ним, ноги подкосились, и Глеб поймал меня за плечо.

— Живы, — Тим дышал тяжело, рвано. — Мы вышли. Мы… Мы слышали крик — со стороны сарая. Думали, это ты. Решили проверить.

— Крик? — я непонимающе посмотрела на него.

— Крик, — повторила Мел. Её руки дрожали. — Женский крик. Со стороны сарая, ближе к дороге, в сторону леса. Мы подумали, что ты пошла к Глебу и что-то случилось. Мы выбежали. Все. Были вне дома, может, минуты три.

— Три минуты, — Глеб произнёс это тихо, но я услышала. Он стоял рядом, смотрел на горящий дом, и лицо его было белым. — Три минуты. Кто-то знал, что вы выйдете.

— Что? — Тим обернулся к нему.

— Кто-то отвлёк вас, — Глеб сжал кулаки. — Крикнул. Выбежали. И в этот момент подожгли. Это не случайность.

Повисла тишина — огонь ревел так, что ничего больше не было слышно, но между нами повисла другая тишина, тяжёлая, невозможная, в которой каждый пытался осмыслить услышанное.

— Подожди, — Виктор побледнел. — Ты хочешь сказать, что кто-то намеренно…

— Я хочу сказать, — Глеб повернулся к нему, и голос его был ровным, ледяным, — что кто-то закричал, чтобы вы вышли из дома, и поджёг его в ту секунду, когда вы вышли. Если бы вы остались внутри — были бы уже мертвы.

Кэт издала звук — не крик, не стон, что-то среднее, и Мел обняла её, прижала к себе. Тим стоял неподвижно, сжав челюсти, и смотрел на огонь. Виктор опустился на землю — просто сел, как подкошенный, и уставился перед собой пустым взглядом.

Я стояла и смотрела, как горит дом, в котором час назад спала. Как огонь пожирает раскладушки, одеяла, вещи — всё, что было нашим, детским, привычным. Как чёрный дым поднимается в серое небо и растворяется в нём без следа, будто ничего не было.

И думала о крике. О том, кто кричал. О том, кто поджёг. И о том, что Глеб был прав — мне нужно было уехать.

Но теперь было поздно.

— Ладно, пойдёмте, иначе надышимся дымом, — прервал наше молчание Тим. — У меня в доме телефон стационарный, попробуем дозвониться до пожарных и полиции.

Мел подхватила шокированную Кэт под руки, и они тяжело зашагали в сторону дома Тима. Виктор и Глеб плелись сзади, молчали, каждый о своём. Я шла между ними и девочками, то и дело оборачиваясь на чёрный столб дыма, который всё ещё поднимался.

Дом Тима стоял на соседней улице — небольшой, бревенчатый, с новыми ставнями, которые он повесил прошлым летом. Внутри было просто: тесная прихожая, гостинная с диваном и старым телевизором, кухня, совмещённая со столовой. Ничего лишнего — Тим всегда жил так: только то, чем пользуешься, ничего для вида. Это, наверное, был первый раз за всё время, когда мы все пятеро оказались у него одновременно.

Мел усадила ещё дрожащую Кэт на стул в гостиной и обняла её за плечи. Тим поставил чайник, видимо чтобы хоть немного успокоить дрожащие руки. Виктор и Глеб молча проверили замки на входной двери — оба двигались сосредоточенно, без лишних слов, как будто заранее договорились о том, кто какую щель проверит.

— Что за чёрт? — выругался Тим, смотря хмуро в окно.

— Что там? — тут же спросил Виктор.

— Сейчас же только два часа дня, а на улице будто уже глубокая ночь, — Тим отодвинул шторку, показывая нам.

И точно: за окном стояла тьма — не сумерки, а густая, плотная чернота, какая бывает в три часа ночи, когда даже луна не пробивается сквозь облака. Деревья за окном превратились в чёрные пятна, дорога исчезла, и только фонарь у калитки Тима бросал жёлтый круг света, за которым не было ничего — ни домов, ни заборов, ни неба. Только темнота.

Мы переглянулись. Виктор посмотрел на часы, висевшие на стене, — и побледнел. Стрелки замерли на двенадцати. Ни секунды вперёд, ни секунды назад.

— Они не ходят, — сказал он тихо. — Часы остановились.

Повисла зловещая тишина. Только всхлипы Кэт отдавались в ушах каждого — тихие, неконтролируемые, как у ребёнка, который проснулся от кошмара и не может понять, что реальность, а что сон. Мел прижимала её к себе и гладила по волосам, но сама смотрела в стену расширенными глазами.

Тим наконец вспомнил про телефон. Он подбежал к столику у входной двери, снял трубку и судорожно набрал номер пожарной службы. Гудка не было. Тишина — мёртвая, густая, какая бывает, когда линию обрезали. Он набрал снова. Потом номер полиции. Потом скорой. Потом свой собственный мобильный — на всякий случай. Телефон молчал, как кусок пластика.

— Да что за чертовщина! — Тим бросил трубку, и она ударилась о стену с глухим стуком. Он отошёл от столика и плюхнулся на диван рядом с Мел, раздражённый, сжимая и разжимая кулаки.

Вдруг раздался громкий стук в дверь. Резкий, отчаянный — не вежливый, не предупреждающий, а такой, от какого вздрагиваешь всем телом. За ним последовал женский голос — дрожащий, срывающийся:

— Помогите! Прошу!

Все разом напряглись. Глеб сжал челюсть так, что проступили желваки. Мы с девочками в панике переглянулись. Виктор схватил кочергу, которая стояла у печки. Тим подскочил с дивана и сразу направился к двери, но Глеб схватил его за руку — не болезненно, но достаточно крепко, останавливая.

— Не надо, — холодно произнёс он, не выпуская Тима.

— В смысле «не надо»? Там человек помощи просит, ты совсем рехнулся?! — не дожидаясь ответа, Тим резко повернул дверной замок и распахнул дверь, впуская в дом незнакомку.

Первое, что бросилось в глаза, — кровь. Много крови. Её руки были в крови, кофта, джинсы — тёмные пятна расползались по ткани так, будто она обнимала кого-то мокрого, красного. Она тряслась, как осиновый лист, глаза бегали по дому, скользя мимо нас, будто она боялась взглянуть на его обитателей. Волосы были мокрые — от пота или от тумана, — прилипли ко лбу и щекам.

Виктор подбежал быстро, перекрывая путь к гостиной и выставив кочергу перед собой, как оружие. В этот момент Глеб захлопнул дверь и повернул замок, а затем пододвинул стул под ручку — для верности.

— Кто ты? Это твоя кровь? — спросил Тим, оглядывая незнакомку.

— Я… я… — ждать от неё ясный ответ мы не могли: девушка была настолько напугана, что не могла связать и двух слов. Губы у неё дрожали, зубы стучали, и она то прижимала ладони к лицу, то отдёргивала их, глядя на кровь, как будто видела её впервые.

Я медленно подошла к ней и присела на корточки, пытаясь унять собственную дрожь в голосе.

— Меня зовут Елена. А как зовут тебя? — спросила я как можно мягче.

— М-Мария, — прошептала девушка, продолжая смотреть на свои окровавленные руки.

— Мария, — повторила я, — скажи, что случилось? Почему тебе нужна была помощь?

Она замялась. Взгляд заметался по лицам ребят — по Тиму, по Виктору с кочергой, по Глебу у двери, по Кэт и Мел на диване, — и остановился на мне. Потом, тихо, так тихо, будто боялась, что кто-то чужой услышит, прошептала:

— Мой муж… Он… он лежал там, весь в крови… — она прикрыла лицо руками, и пальцы её дрогнули. — Я говорила ему не выходить из дома, но он не послушал. Когда я вышла следом, он уже лежал там, весь в крови, с открытыми глазами, полными ужаса.