Поваренная книга для загробной жизни

Годы службы превратили Роттгора в опытного стражника, который всегда за всем наблюдает, но не подслушивает. Политическая ситуация в Некрополисе – а точнее, баланс между интересами живых, нежити и призванных – часто менялась. Живые, конечно, обладали наибольшим весом, учитывая их сравнительно короткую продолжительность жизни и общую хрупкость. Однако и двум другим группам нужны были представители, а также законы, которые их бы защищали. Служение без выбора становилось рабством, и все в Некрополисе знали, чего это стоит. Таким образом, совет был создан как орган управления, представляющий интересы живых, неживых и тех, кто находится за гранью. В обязанности Роттгора входило защищать хранителей этого мира, и ничего больше. Простая жизнь, простой долг. Ничего сложного.

«Служи, защищай – верь в то, что правильно». Роттгор повторял эти слова про себя, словно привязчивый мотив музыкальной шкатулки. Его взгляд метался из стороны в сторону, осматривая толпу собравшихся. Лишь несколько раз ему приходилось вмешиваться в ситуацию. Последний такой случай был много лет назад, когда тогдашний председатель, предшественник Азаэля, решил поднять восстание из-за почудившегося ему пренебрежения. Инцидент закончился без жертв, зачинщик отделался обидами и глубоким шрамом от Мальфеориэля. Тогда Роттгор понял, что никогда нельзя терять бдительность.

Время пролетело незаметно. Собравшиеся разговаривали, но до Роттгора долетали лишь обрывки фраз. Как обычно, все крутилось вокруг борьбы за место в городе. Некоторые из живых, хотя их было большинство, до сих пор громко выражали обеспокоенность по поводу расширения прав призванных и нежити. Роттгор не сводил глаз с витражей, сквозь которые пробивался солнечный свет. К тому времени, как основная дискуссия подошла к концу, в тронном зале уже не требовался некромантский свет черепов. Судя по звукам, скоро должны были объявить перерыв: позвякивал чайной чашкой брат Вульдул, едва заметно подергивал плащом председатель, да и герцог уже начал отвлекаться. Роттгор подобрался, и его окостеневшее тело вернулось к жизни.

– И еще кое-что, – сказал герцог Джеймис. – Я хотел бы сообщить о выходе в Уединение одного из лучших и наиболее героических членов Губительной гвардии.

«Ваша светлость!» – мысленно завопил Роттгор. Леди Клео посмотрела на него, и на ее губах снова заиграла озорная улыбка.

– Лорд-командующий Губительной гвардии Роттгор Ониксовый Топор, Клинок Голода, покинет свой пост.

В зале все ахнули, хотя больше половины присутствующих не нуждались в воздухе.

Уединение для нежити означало несколько больше обычной почетной отставки: оно освобождало неумершего от всех обязанностей, чтобы он мог жить той жизнью, по которой скучал. Лишь немногим удавалось дотянуть до заветного момента – большинство были вынуждены упокоиться задолго до того, от чар или меча. Роттгор и подумать не мог, что леди Клео заставит его это сделать, тем более сегодня. «Похоже, я слишком долго испытывал ее терпение». Роттгор переступил с ноги на ногу. Он больше не был безжалостным рыцарем, жаждущим крови, а будто превратился в мальчика, который не знает, что делать и как себя вести. Его осыпали похвалами и поздравлениями. На удивление, громче всех радовались гвардейцы.

Данзо, к которому теперь переходил пост лорда-командующего, от души похлопал его по спине:

– Так и знал, что сегодня произойдет нечто невероятное. Поздравляю, дорогой друг!

Роттгор, казалось, позабыл все слова. Его охватила дрожь. Гвардейцы повели бывшего командира прочь, чтобы подготовить к Уединению. Роттгор глянул через плечо на леди Клео. Озорная улыбка никуда не делась, только теперь ее владелица угощалась инжиром со стоящей у трона тарелки. «Удачи», – одними губами произнесла леди Клео и помахала ему вслед. Роттгор стиснул зубы. «Стоило догадаться, что она это провернет». Он слишком долго бездействовал, и подруга, устав ждать, подтолкнула его к неизведанному будущему.

Глава 2. Изменение и Уединение

Колдуны ордена Безглазого знали, как польстить старому рыцарю Смерти.

Несмотря на зловещее название и одеяния, закрывающие глаза, члены ордена Безглазого излучали умиротворение и приветствовали Роттгора, когда он вошел в храм и лег на длинный каменный стол. Получив хорошее образование в коллегиях Некрополиса, члены ордена заботились о городской нежити, особенно о тех, кто занимал высокое положение. Альгарус Темная Луна, глава Костяного храма, лично взялся за Уединение Роттгора.

Худощавое тело Альгаруса было облачено в многослойную ткань, покрытую рунами, из-за чего он больше походил на упыря, чем на живого мужчину. Его голову закрывал огромный капюшон, а глаза – повязки, излучавшие самую темную магию. Присмотревшись, можно было понять, что он левианец, из драконьего народа. Судя по тонкой бледной чешуе и седой бороде, лет Альгарус прожил немало. Каменная плита, на которой расположился Роттгор, лежала на одном из алтарей, окружавших массивный фонтан в форме черепа; из него била свежая родниковая вода. При появлении жреца Роттгор слегка приподнял голову.

Альгарус коснулся своего ожерелья из черепов.

– Роттгор, друг мой, никогда бы не подумал, что сегодня мне и вправду предстоит отпускать тебя. Думал, служители решили меня разыграть.

– Да я и сам не знал, что все случится так рано, – раздраженно фыркнул орк и уронил голову обратно на плиту. – Вот я стою на посту – а в следующий миг они объявляют о моем Уединении! Всякого выбора лишили, – проворчал он.

Альгарус запрокинул голову, и лицо его оказалось на свету. Роттгор приготовился к неизбежной остро́те.

– Говоришь, выбора лишили? Или возможности никогда его не сделать?

Роттгор ненавидел остроумие своего друга.

– Полагаю, второе, – процедил он сквозь зубы. – Я не был готов.

– А когда ты стал бы готов? Прошли столетия, друг мой. На твоем веку мой дед, затем моя мать, а теперь и я правили орденом Безглазого. Я боялся, что ты и сына моего в этом одеянии застанешь. У тебя было все время мира, но ты предпочел сидеть там, где, по твоему мнению, был нужнее всего, хотя, по правде говоря, ты просто привык. Легко знать, что принесет новый день, когда всю жизнь делаешь одно и то же. Или, по крайней мере, не помнишь ничего другого. – Альгарус расхаживал по храму, доставая зелья с полок. – Видишь ли, Роттгор, у тебя в запасе почти столько же лет жизни, сколько у обычного орка. Где-то пятьдесят – шестьдесят. Магия, которая тебя воскресила, сильна, но она не вечна. Сейчас самое время потратить оставшиеся годы в свое удовольствие.

Альгарус расставил бутылки рядом с Роттгором. Содержимое выглядело… тревожно. В одной узкой склянке билось маленькое щупальце. В другой – беспокойно крутился глаз. Содержимое прочих сосудов выглядело еще отвратительнее, некоторых веществ Роттгор и вовсе никогда не видел. Магия и алхимия нежити – не самое чистое дело. Однако Альгарус тщательно хранил все необходимое.

– Может, ты и не собирался становиться нежитью, но у тебя уже украли столетия. Почему бы не потратить оставшиеся мгновения на поиски счастья, которого ты так жаждал?

Роттгор обдумал эту мысль.

– Полагаю, ты прав.

– А теперь мне нужно, чтобы ты расслабился.

Легко сказать, когда стоящий над тобой мужчина в капюшоне достает из рукава нож.

Роттгор повел плечами, заставив себя замереть. Носить обычную одежду оказалось не так приятно, как он думал. Роттгор выбрал простую черную тунику, кожаные штаны и мягкие черные сапоги, но теперь не мог отвести взгляда от своего худого тела. Без доспехов и оружия его плоть была тонкой, как пергамент, и сквозь нее просвечивали желтые кости. Клык давно треснул, а редкие волосы прилипли к голове. Гниющий труп, до сих пор бродящий по свету лишь из чистой прихоти Червя. Он прикусил губу, сосредоточившись на светильнике над головой. Альгарус обошел каменный стол.

– Кто-нибудь говорил тебе, что будет дальше? – спросил жрец тем же убаюкивающим тоном, каким обладали его предки.

– Мне не хочется об этом думать, – признался Роттгор.

Лишь немногие из Губительной гвардии дожили до Уединения, а те, кто в него отправился, не остались в Некрополисе.

– Ну, обычно мы проводим что-то вроде окончательного перевоплощения. Не такого, как после битвы или когда ты гниешь, а то и разваливаешься на части. Это перевоплощение более стойкое. Теперь, раз ты оставил путь воина, можно пожертвовать во имя целостности плоти той боевой мощью, которую дает тело нежити. Ты больше не сможешь маршировать без устали или жить без подпитки, как делал веками. Это будет почти настоящая жизнь… но я еще раз подчеркиваю: прежней силы тебе не видать. Скорость, мощь, магия, невероятная выносливость… все это исчезнет. Ты станешь обычным орком – возможно, даже слабее обычного, учитывая силу твоего народа, – однако по большей части твое тело восстановится. Ты готов с этим жить?

Роттгор стиснул зубы. Выбор. Он научился жить с силой рыцаря Смерти. Нет, не жить с ней – зависеть от нее. Руна гнили – Фестрейн – стала ему сердцем, ее мерзкая магия текла по его высохшим венам. Он почти не помнил руну, с которой родился, а вот эта врезалась в сознание. Жестокая, ужасная сила Фестрейн отнимала жизнь, оставляя лишь изъеденные кости и отравленное мясо. Он бросал целые города умирать от голода… если вообще кого-то щадил. Ужасающая сила, бессмертное тело, созданное для убийства, служили единственной цели – разрушению. Роттгор обманывал себя, считая иначе. Как только он освободился от власти Короля Червей, его меч стал воплощением справедливости и только справедливости. Но почему же тогда ему так страшно? Неужели его пугала мысль, что он лишится большей части своей силы? Сила вызывает привыкание, хоть для зла ты ее используешь, хоть во благо.

Роттгор выдохнул и отпустил свой страх.

– Полагаю, это справедливо.

Часть его тянулась к неизведанному, к свету в конце туннеля. Другая же сгорала от этого сияния. «Вот мой шанс на что-то большее», – напомнил он себе.

– Хорошо, хорошо. Прежним ты уже не будешь никогда. Этого я тебе и не обещаю, но ты получишь заслуженный отдых, Роттгор. Позволь себе расслабиться после стольких лет.

Альгарус вытащил свой последний инструмент – внушительных размеров крюк, наполненный магией крови. Юные колдуны из ордена Безглазого называли его изменителем. «Я не в первый раз попадаю под крюк, но, возможно, в последний». Мужество мешалось с нервозностью; Роттгор мог поклясться, что почувствовал слабое биение сердца в груди.

– Ты готов, друг?

– Готов, – кивнул орк.

Он заставил себя закрыть глаза и, с трудом приподнявшись, молча снял с себя всю одежду. Крюк скользнул по коже. Не сказать, что было больно. Неприятно, если уж на то пошло. Изменитель погрузился в тело, словно оно было сделано из глины. Ничто не могло подготовить Роттгора к ощущению, будто его вскрывают и вырезают, как тыкву. То, что не должно было двигаться – по крайней мере, в живом теле, – сдвинулось и изменилось. Альгарус добрался до желудка и влил в него содержимое флаконов. Роттгор вскоре почувствовал, как в нем впервые за время его посмертия зашевелились органы. От этого ощущения ему стало не по себе: воздух овевал обнаженные внутренности. Он зажмурился плотнее. В нем теперь плавали живые существа. Какие именно, Роттгор знать не хотел. Кости встали на свои места, и по мертвым венам заструилась кровь. Несколько часов спустя жрец зашил раны, а затем еще немного поработал над телом Роттгора снаружи, нанося последние штрихи на немертвый холст.

Орк открыл глаза. Свет висящей под потолком люстры слепил. Роттгор заморгал. Странно. Раньше его подобные вещи не беспокоили.

– Не спеши, сначала приди в себя. Тела нежити обычно возвращаются в свое прежнее состояние – ну, более-менее. Однако помни: ты уже не тот, кем был прежде. Что казалось легким рыцарю Смерти, теперь вызовет трудности. Вскоре ты испытаешь и более знакомые ощущения. Не пугайся. Пусть ты давненько с ними не сталкивался, но они нужны для нормального существования живущим в тебе симбиотам. Кстати говоря, попробуй вдохнуть.

Роттгор закашлялся. Его охватила паника. Дыхание казалось чем-то новым, непривычным. Он веками жил без глотка воздуха. А тут… даже сердце вновь забилось. Небыстро – так, три неуверенных удара в минуту. Роттгор осторожно коснулся собственной груди, изумляясь, как далеко колдуны зашли в своем искусстве. Теперь цена расплаты – могущество нежити – казалась смешной.

– Я… – начал орк.

– Ничего не говори. Прочувствуй жизнь во всем ее блеске. Со временем она к тебе вернется. – Альгарус велел Роттгору сесть, а затем помог приподняться. – Выпей это. Не торопись.

Он поднес деревянную чашу к потрескавшимся, разбитым губам Роттгора. Неужели все всегда было таким тяжелым? «Я чувствую вкус…» Прохладная жидкость показалась ему восхитительной, просто божественной – хотя наверняка это была самая обычная вода из тазика. Роттгор ощутил вкус воды, прошедшей через камни в подземном русле, – мягкую, прохладную земляную влагу. Мир заново открылся перед ним. Он вытер стекавшие по подбородку капли. Тело все еще одолевала слабость. Как непривычно и в то же время успокаивающе. Вскоре он поднялся на ноги.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Альгарус. – Можешь полежать еще, если надо.

– Лучше, – ответил Роттгор, натягивая одежду. Она тоже давила на него, как будто была сделана из металла, а не из мягкого хлопка и кожи. – Немного… спать хочется?

Какие странные слова, он не произносил их уже много веков.

– Хорошо, это значит, процесс идет успешно. Как и со всем остальным, не торопись. Плоть все помнит, и ты тоже скоро вспомнишь. Удачи, друг мой.

Брат Альгарус похлопал Роттгора по спине, совсем легонько, однако орк невольно пошатнулся. Оправившись, он кивнул, потирая пальцы. Жрец оставил его, напоследок низко поклонившись в знак уважения к службе великого рыцаря Смерти. Роттгор слышал, как его шаги эхом отдавались от каменных плит, пока он поднимался в свою комнату на верхнем этаже храма. Мир вокруг прояснился: за стрельчатыми окнами щебетали птицы, их пение смешивалось с шумом и суетой мрачных и дружелюбных жителей Некрополиса. Живой. Хотя нет, не совсем. Чуть-чуть чего-то не хватает. Роттгор слушал, желал и хотел. «Что дальше?» – думал он, наблюдая за входящими в зал членами ордена Безглазого. Молодые колдуны, некроманты и алхимики приветствовали его улыбками, некоторые поздравляли. Они и представить себе не могли, как сильно тронули орка эти слова. «Что я могу для них сделать без меча в руке? Что я без него такое?»

Роттгор выскользнул из храма, как крыса из-под половиц. Серый утренний туман рассеивался, оставляя в городе лишь легкую дымку. Пир и официальная церемония его ухода на покой должны были состояться только вечером. Виновнику торжества давали время привыкнуть к новому образу жизни. Боги, как же ему это было нужно! Ноги по-прежнему ощущались ватными, а руки безвольно болтались вдоль тела. От яркого света болели глаза, уже не такие зоркие, как у опытного охотника. И все же, как бы ни хотелось присесть, ему нужно было пройтись.

Рубленые здания с остроконечными крышами вздымались к мутным небесам, а узкие, мощенные черно-серым булыжником улочки Некрополиса вились по всем направлениям, точно выползшие из нор змеи. Тисы и кипарисы тяжело раскачивались на ветру, усеивая землю мертвых бесконечным ковром из иголок и сочных красных ягод. Орк шел осторожно, помня о покрытых мхом надгробиях и кладбищах, разбросанных среди жилых кварталов. Роттгор обитал в этом городе веками, но ни разу прежде не останавливался, чтобы понюхать цветы. Он почувствовал прохладу на влажной от пота коже и ощутил, как грудь наполняют древесные, пряные, вечнозеленые ароматы. Роттгор нашел под деревом скамейку и присел.

Шли часы. Ощущение новизны не пропадало. Памятуя о словах Альгаруса, Роттгор прислушивался к своему телу. Он и правда стал слабее. Потянулся к своей руне, но ничего не нашел. Фестрейн, суть медленной смерти, прежде всегда была с ним, пожирала его плоть и душу так же, как отравляла врагов. Стоило смежить веки, и перед глазами вставала картинка: тысячи насекомых жадно терзали мясо под грязным слоем кожи. Теперь на ее месте зияла пустота. Фестрейн – его орудие, его правосудие, его проклятие – превратилась в странно мерцающие огни где-то на периферии зрения. В целом не было ничего странного в том, что руны развивались и менялись, но это… Роттгор ощутил проблеск надежды.

– Ты какой-то потерянный, – раздался чужой голос. – Не возражаешь, если присоединюсь?

Незнакомец, устроившийся рядом с Роттгором, оказался худощавым, хорошо сложенным эльфом, невысоким по меркам своего народа. Его кожа была бледной и гладкой, а каштановые волосы – короткими. Роттгор заметил в нем и некоторые черты подземного люда: более широкий нос, сияющие, как драгоценные камни, глаза цвета грозового опала и пробивающуюся бородку. Высший эльф-гном? Не самый распространенный, но возможный вариант, учитывая новую эпоху. Роттгор невольно улыбнулся. Молодой мужчина – хотя молодо выглядит любой, в ком есть эльфийская кровь, – предложил ему теплый напиток в красивой деревянной кружке. Роттгор взял ее, и она приятно согрела его руку.

– Мы с парой друзей заметили, как ты сидишь и вечность пялишься в никуда. Пришлось подойти и проверить на всякий случай. На здешних улицах и так нежити достаточно. – Он рассмеялся. – Меня зовут Телено Мяскоут. Не смотри так. Да, как детеныш коровы, только без «к» на конце. Приятно познакомиться.

– Взаимно. Роттгор.

– В смысле тот самый лорд-командующий Роттгор из замка? – присвистнул Телено. – Ого! Повезло же наткнуться на знаменитого воина. А что ты здесь делаешь?

– Ну… похоже, мне в отставку пора, – ответил Роттгор, стараясь не слишком запинаться от волнения.

– А что, нежить тоже в отставку уходит? Серьезно? Ну теперь я видел все. Тебя можно поздравить? – Телено выгнул бровь.

Роттгор потер переносицу.

– Вроде да. Только мне как-то не очень… радостно.

– А. Понял. Ну, поздравляю. И чем собираешься заняться? Наверное, здорово теперь самому распоряжаться своим временем. – На это Роттгор невольно хмыкнул, и его собеседник рассмеялся. – А-а, ты из тех ребят, кто без работы понятия не имеет, куда себя деть.

Телено одернул кожаный жилет, удачно дополнявший рубаху из тонкого хлопка, черные штаны и мягкие кожаные ботинки. Рабочий человек, и далеко не бедный. Из тех, кто делает то, что должен делать. Телено вытер руки о штаны.

– Как тебе такое предложение: приходи ко мне в «Гремящую грудину» на углу Кровавой и Морозной. Скажем, завтра, около полудня? Посидим, поговорим. А пока наслаждайся напитком, приятель. Ты это заслужил.

Телено неторопливо вернулся к своим друзьям, оставив Роттгора наедине с его мыслями.

Бывший рыцарь Смерти, ныне обычный гражданин, держал в руке теплый напиток. Он заставил себя расслабить напряженные плечи и откинулся на спинку скамейки. Легкий свистящий ветер срывал хвою с костлявых ветвей. Роттгор поднес чашку к губам. Кофе. Может, с добавлением шоколада? Он не пил кофе уже много лет – все равно ничего бы не почувствовал. Рыцари Смерти не умели наслаждаться вкусом, ведь пища давно перестала иметь для них какое-то значение. Сладость сливок сочеталась с мягкой и теплой горчинкой темных обжаренных бобов. Он подержал напиток во рту, прежде чем проглотить, и по его лицу покатились слезы. Такая мелочь – но его неохотно стучащее сердце наполнила чистая радость. Роттгор держал чашку, и ветерок обдувал его лицо. Ему хотелось еще. «Почему я так долго ждал?»

Церемония Уединения не предполагала долгого торжества, скорее наоборот. Каждая церемония была уникальна и устраивалась для конкретного существа с учетом особенностей его службы в загробной жизни. Леди Клео, будущая герцогиня и близкая подруга Роттгора, довольно хорошо знала его и понимала, что бы он предпочел: посидеть на пиру, поболтать с немногими друзьями и товарищами-рыцарями, а затем улизнуть в уместный момент. Все четко и по делу. Несомненно, она тоже разделяла его вкусы. Роттгор занял почетное место во главе стола, которое обычно предназначалось для герцога или герцогини Некрополиса. Хотя орк был немного крупнее, чем это кресло, оно удивительным образом подавляло его, будто он не заслужил чести сидеть здесь. Роттгор в тысячный раз поправил воротник одеяния послушника, глядя на толпу, собравшуюся чуть ниже. Оранжевые и розовые лучи заходящего солнца лились сквозь открытые окна, отражаясь от дубовых столов, дюжин золотых кубков и серебряных столовых приборов. Обеденный зал полнился теми, кто уважал или обожал его, – как живыми, так и нежитью, а также теми, кто застрял посередине. Лишь немногие из них видели Роттгора без доспехов и клинка.

Он боялся, что большего и недостоин.

Леди Клео ковырялась в тарелке, гоняя нежный кусочек стейка по чесночно-масляному соусу. В ее кроваво-оранжевых глазах отражался красный солнечный свет, придавая и без того суровому лицу зловещее сияние. Она сделала глоток вина.

– Ты почти не притронулся к еде, – спокойно заметила леди Клео. – Насколько помню, после изменения у нежити появляется аппетит, но ты все равно сомневаешься.

– Одно дело пить. А вот есть… как-то страшновато, – признался Роттгор. – И конечно… от самого присутствия на этой церемонии мне не по себе.

Леди Клео осушила кубок с клубничным вином, и одна из служанок поспешила наполнить его вновь.

– Ты на меня обижаешься? – спросила она, хотя в ее голосе не слышалось ни капли раскаяния. Она ожидала худшего.

– Нет, ваша светлость.

– Второй вопрос: ты бы мне солгал?

– Нет, ваша светлость, – рассмеялся Роттгор.

– Что ж, по крайней мере, мне хватило порядочности спросить. Я знала, что ты расстроишься, но знала также, что это пройдет. Кто-то должен был принять это решение, сам бы ты не стал. Одни уходят в отставку из-за ранений, другие – ради отдыха. Ни один вариант не заставил бы тебя покинуть пост, а это уже было недопустимо.

Расстроился он или нет, ее нисколько не волновало. В представлении леди Клео решения нужно просто принимать. Метаться от одной идеи к другой – значит тратить время, которым она не располагала. Леди Клео собирала факты и консультировалась с теми, кто мог восполнить пробелы в ее знаниях. Она принимала взвешенные решения и придерживалась их. Он уже знал это. Кроме того, Роттгор ответил ей честно. Он действительно не расстроился. Растерялся, но не расстроился. Он так долго цеплялся за жизнь рыцаря Смерти, что она стала для него спасательным кругом. Роттгор не рисковал ее отпустить из страха перед тем, что могло ждать его на дне. А сегодня впервые взглянул по сторонам.