Первокурсник Первого меда Книга 2 мутация Вознесенского

Артем Вознесенский заступил на смену в восемь утра. Вместо привычного халата на нем была жесткая синяя хирургическая куртка с короткими рукавами и потемневшие от времени ортопедические сабо, перекупленные у старшекурсника, которого весной отчислили. Действие экспериментальной субстанции «Х-4» профессора Радзинского закончилось еще на рассвете, оставив после себя жуткую сухость во рту и глухую, давящую боль за глазницами.

Сонар вернулся. Но Артем, помня о предупреждении Ветровского и заплаканных глазах Алины, стискивал зубы и держал свой дар на коротком поводке, не позволяя внутреннему эхолоту разворачиваться в полную силу.

— Вознесенский, не спать на посту! Забирай каталку, в третьем боксе дед «затяжелел», нужно срочно на КТ везти, — гаркнула старшая сестра приемного покоя, дородная Тамара Ивановна, швыряя на стол пачку незаполненных историй болезни.

— Уже иду, Тамара Ивановна, — Артем перехватил холодные металлические поручни тяжелой каталки.

Звуки вокруг рассыпались привычной многослойной мозаикой, но он заставлял себя слушать их только ушами. Гул вентиляции под потолком, шарканье тапочек по выщербленному кафелю, далекий надсадный кашель в коридоре — все это шло серым фоном.

Следующие несколько часов превратились в сплошной, изнуряющий марафон. Приемный покой Мариинки не знал деликатности. Артем таскал на носилках грузных, пахнущих перегаром бездомных с трофическими язвами, от которых по смотровой разносился тяжелый сладковато-гнилостный запах. Он придерживал бьющегося в судорогах эпилептика, пока дежурный врач пытался попасть иглой в вену. Пальцы Артема сводило от нагрузки, а спину ломило от постоянного наклона.

Около двух часов дня, когда поток «скорых» ненадолго иссяк, Артем вышел на служебный пандус приемного покоя немного проветриться. Моросило. Ледяные капли падали на его разгоряченное лицо, смешиваясь с потом. Литейный проспект глухо шумел за высокими коваными воротами больничного двора, разрезая серый питерский туман воем сирен и клаксонами стоящих в пробке машин.

Артем прислонился спиной к кирпичной стене и закрыл глаза. Голова гудела. Постоянный контроль над сонаром требовал все больше усилий, и к середине смены он чувствовал себя выжатым, как мокрый марлевый бинт.

Вдруг ровный городской шум прорезал резкий, надрывный визг тормозов.

Большой лаково-черный внедорожник с тонированными стеклами резко затормозил прямо у служебных ворот. Хлопнула тяжелая дверь.

Артем открыл глаза и невольно подобрался. Из машины вышел парень в дорогом шерстяном пальто графитового цвета, с идеально уложенными волосами. В его руке был стакан с кофе, а на запястье тускло блеснули швейцарские часы — те самые, которые Артем запомнил еще с первого дня в приемной комиссии.

Кирилл Токарев. Сын отстраненного декана, сам находившийся под следствием, стоял всего в десяти метрах от Артема.

Он не пытался пройти на территорию больницы, но его появление здесь, у служебного входа, где Артем дежурил каждую субботу, не походило на случайность.

Автоматически, прежде чем Артем успел выставить ментальный блок, сонар сорвался с привязи и сфокусировался на фигуре Токарева.

Внутренний слух мгновенно уловил ритм его сердца. Кирилл был явно напряжен: сердце колотилось часто и неровно. Но отчетливее всего проступал знакомый сухой щелчок в середине систолы, который Артем помнил еще по прошлым встречам.

Он тут же заставил себя оборвать сонар.

Токарев сделал глоток кофе, медленно повернул голову и посмотрел прямо на Артема. Его лицо заметно осунулось, но усмешка осталась прежней.

Он не кричал и не сыпал угрозами. Просто смотрел.

От этого становилось только тревожнее.

Кирилл медленно сжал пластиковый стаканчик в руке, бросил его возле машины и еще несколько секунд не сводил глаз с Вознесенского. Затем сел обратно во внедорожник. Дверь захлопнулась с глухим стуком, двигатель взревел, и машина растворилась в сыром мареве Литейного проспекта.

Артем остался стоять на пандусе. Виски прошила острая, игольчатая боль — короткого самопроизвольного включения хватило, чтобы мигрень вернулась.

— Вознесенский! Ты чего там застрял, ворон считаешь? — из дверей высунулся заспанный фельдшер Михалыч, на ходу натягивая резиновые перчатки. — Давай внутрь, там со второй палаты мужика на операцию переводят, хирурги зовут. Помоги переложить.

— Иду, Михалыч.

Артем сделал глубокий вдох и шагнул в душное, пахнущее лекарствами нутро приемного покоя.

Зачем Токарев вообще приезжал, Артем не понимал. Появился у служебного входа, несколько секунд молча смотрел на него — и уехал. Это было слишком странно даже для Кирилла.

Глава 6. Проверка Громова

Профессор Игорь Владимирович Громов принимал пациентов в своем консультативном кабинете на четвертом этаже клиники госпитальной хирургии. Этот кабинет, в отличие от приемного покоя Мариинки, словно принадлежал другой эпохе: высокие книжные шкафы из мореного дуба, забитые монографиями на немецком и латыни, тяжелые портьеры, гасившие уличный шум, и едва уловимый запах дорогого табака и спиртового антисептика.

Громов сидел за массивным столом. Из-под расстегнутого ворота его безупречно белой сорочки виднелся край длинного рубца после стернотомии — след экстренной замены аортального клапана.

Артем стоял перед ним, держа в руках стопку амбулаторных карт. Даже не включая сонар, он различал знакомый металлический щелчок протеза в груди профессора. Вместо прежнего грязного, пронзительного свиста аортальной регургитации теперь в ритм сердца Громова вплетался жесткий звук механического клапана.

— Садись, Вознесенский, — Громов не поднял головы от истории болезни, делая размашистые записи перьевой ручкой. — Хватит стоять над душой, как ординатор перед обходом.

Артем опустился на жесткий стул напротив.

Профессор отложил ручку, снял очки в роговой оправе и внимательно посмотрел на него. Взгляд сразу остановился на глубоких тенях под глазами, бледности и легком треморе пальцев, который Артем безуспешно пытался скрыть, сжав ладони в замок.

— Алина сказала, что вы были у Ветровского в Институте мозга, — Громов откинулся на спинку кресла. — И что Петр Александрович выдал тебе путевку в тихую жизнь. Это правда?

— Правда, Игорь Владимирович, — Артем отвел взгляд в окно, за которым моросил холодный дождь. — Аномальная гиперактивация слуховой коры. Риск необратимого повреждения. Ветровский считает, что если я продолжу использовать сонар, последствия могут стать серьезными.

— И ты решил, что теперь ничего не можешь?

Артем резко поднял голову.

— Я так не говорил. Но я не могу игнорировать...

— Послушай меня, сынок, — перебил его Громов, и ладонь тяжело легла на дубовый стол. — То, что ты сейчас перешел на четвертый курс, не делает тебя профессором. Ты получил уникальный инструмент, который вывернул твою жизнь наизнанку. Теперь выяснилось, что пользоваться им опасно. Прекрасно. Значит, пока Ветровский не разрешит обратного, не пользуешься.

Артем молча смотрел на него.

Громов встал, подошел к окну и заложил руки за спину. Черный кардиган туго обтягивал его широкие плечи.

— Запрет на сонар — это не запрет быть врачом, Артем. Вот это ты почему-то начал путать. Получил двойку у Шварца — и сразу решил, что без своей способности ты слепой и беспомощный.

— Я так не решил.

— Тогда перестань выглядеть так, будто тебе ампутировали половину мозга.

Артем сжал челюсть.

Громов повернулся к нему.

— Ветровский прав: сонаром должен управлять ты, а не он тобой. А пока управлять им безопасно ты не можешь — работаешь без него. Учишь клинику. Топографическую анатомию. Перкуссию. Аускультацию. У тебя есть глаза, руки, голова и три года медицинского образования. Или все это тоже перестало работать?

— Нет.

— Вот и отлично.

Профессор вернулся за стол.

— Если Ветровский сказал не использовать сонар — значит, не используешь. Но превращаться из-за этого в человека, который заранее уверен, что без своей способности ничего не увидит, я тебе не позволю. Если увижу, что опустил руки, сам отправлю тебя обратно в Галич. Тебе понятны условия, Вознесенский?

— Понятны, Игорь Владимирович, — Артем выпрямился.

Несмотря на давящую боль за глазами, внутри снова просыпалось знакомое упрямство. Только теперь направлено оно было не против Токаревых, преподавателей или обстоятельств, а против собственной привычки полагаться на сонар.

— Вот и отлично, — Громов пододвинул к нему верхнюю амбулаторную карту. — А теперь бери фонендоскоп. В коридоре сидит пациент с жалобами на боли в животе и ощущение пульсации. Проведешь осмотр, пальпацию, аускультацию. Никуда не торопишься и ничего себе не дорисовываешь. Потом доложишь мне, что нашел.

Артем взял карту, кивнул и вышел в коридор.

Глава 7. Синдром тишины

В следующую среду Артем Вознесенский принял первую полную дозу экспериментального нейромодулятора «Х-4», разработанного в лаборатории Радзинского. Аспирантка Елена скорректировала состав препарата, пытаясь уменьшить побочную тошноту и головокружение.

Артем проглотил две небольшие капсулы серого цвета в семь часов утра, прямо в комнате общежития на Большой Монетной, запив их глотком остывшего чая. Игорь, его сосед-стоматолог, в это время судорожно зазубривал ортопедические конструкции, шумно ворочаясь на прогибающейся сетке кровати.

Блокада наступила примерно через сорок минут, когда Артем уже подходил к воротам Мариинской больницы.

Это ощущение нельзя было сравнить с обычной тишиной. Мир не просто замолчал — он словно утратил третью координату, став плоским, двухмерным рисунком. Артем шел по коридору приемного покоя, и его шаги не порождали в сознании привычного акустического ответа. Он не чувствовал плотности бетонных перекрытий над головой, не улавливал вибрацию труб отопления в стенах.

И самое страшное — он больше не слышал людей. Мимо проходили медсестры, врачи, санитары, но их тела в его восприятии стали беззвучными тенями. Никакого движения крови, никакого трепетания клапанов, никакого шелеста легких. Только плоский шум голосов и шарканье обуви.

Голова казалась налитой свинцом. Артему то и дело чудилось, что пол под ногами слегка уходит в сторону, а при резком повороте к горлу подкатывала тошнота. Организм явно не собирался принимать новое состояние без сопротивления.

— Вознесенский, в шестой смотровой мужчина, доставлен «скорой» с улицы, — крикнул Михалыч, пробегая мимо с лотком. — Давление падает. Дежурный хирург сейчас занят. Посмотри пока, а я врача найду.

Артем зашел в шестую смотровую. На кушетке лежал мужчина лет сорока пяти в грязной рабочей куртке. Его лицо было пепельно-серым, покрытым крупными каплями липкого пота. Он находился в сопорозном состоянии и тихо, прерывисто стонал на выдохе.