Прекраснейший

У него есть всё. Что можно подарить человеку, которому ничего не нужно, кроме хорошей дочери? В этом я не преуспела. К тому же у них есть вторая дочь, которой они гордятся.

— Может, отказаться приезжать? Сказать, что я заболела или меня сбила машина? — закатив глаза, я переворачиваюсь на спину. — Нет-нет, они не поверят насчёт машины. Знают же, что я не выхожу из дома.

Как просто ей сказать: «Купи подарок», но сказать: «Я одолжу тебе денег» — она не может, потому что отец запретил это. Она хочет, чтобы подарок был дорогим и достойным его внимания.

Не скажу, что я совсем безработная, как говорит Элизабет. Я делаю на графическом планшете коллажи и рисунки для подростков. Планшет остался у меня ещё со времён богатой жизни в доме родителей и теперь иногда спасает от нищеты.

Я толком не знаю, что может понравиться моему отцу. Его зовут Виктор Форд, и он самый успешный нейрохирург в Англии. Кажется, его знают все, кроме меня.

Он из тех людей, которые «сделали себя сами». У него оценивающий взгляд, от которого в детстве хотелось провалиться сквозь землю. Он привык считать деньги, риски и перспективы, и по этой бухгалтерии я давно стала убыточным активом. Он платил за моё обучение в медицинском университете, видел меня в будущем врачом, а получил… это.

Для него моё «творчество» — даже не пустая трата времени, а личное оскорбление. Предательство его генетики.

Когда я собрала вещи и ушла, он просто кивнул и вычеркнул меня из семьи. Для него я умерла. Иногда я думаю, что так оно и есть: та девочка, которая старалась быть хорошей, скончалась после первой неудачи.

Но моя мать всё ещё считает, что он сможет меня простить, и каждый год заставляет приезжать к ним домой. Каждый раз это заканчивается полнейшим хаосом и скандалом.

В прошлом году я подарила ему свою картину. Специально для него вышла за свои рамки и нарисовала городской пейзаж на фоне сумерек. Серо-синие громады зданий, окна, из которых лился тёплый, почти оранжевый свет. И над всем этим — огромное алое закатное небо, разрывающее серость на части.

В ответ я получила надменный взгляд, в котором читалось всё, что он об этом думал.

— Мне кажется, эта картина подойдёт к интерьеру твоего кабинета. Хотя бы немного раскрасит мрачное коричневое дерево, — я слабо ему улыбнулась.

— Не стоило тратить деньги на материалы.

Деловито посмотрев на часы, он начал отворачиваться и уходить. Не успев подумать дважды, я схватила его за предплечье, не желая упускать последний шанс попросить у него денег.

— Пап, послушай…

Его взгляд моментально меня затыкает. Он с омерзением посмотрел на мою руку, лежащую на его пиджаке. Я отпустила его и отошла, едва не закричав от унижения.

— Молчи, Лисандра. Я рекомендую тебе только это. Иначе ты окончательно испортишь свою репутацию.

Он ушёл, оставив в моих руках картину и горстку пепла на языке.

После того раза я пообещала себе стать лучше, но вечером напилась вина и пошла прыгать с моста. Незнакомка сняла меня оттуда и отвела в больницу. Через некоторое время я снова пропала.

Никогда не поверю тому, кто говорит, что доктора — добрые люди. Ни один врач не был ко мне добр, включая отца.

Убрав пальцы с изувеченной ногтями руки, я встаю помыть их. Гребаная привычка — причинять себе боль, пока вспоминаю что-то.

Устало прислонившись к раковине, я плескаю себе в лицо водой, имитируя слёзы.

Может быть, так я смогу обмануть мозг?

Говорят, слёзы — это побочное действие переизбытка эмоций, но у меня больше нет слёз. Когда-то я слишком много плакала и будто заблокировала эту функцию. Но когда же это было? Может быть, когда ничего не вышло с галереей?

Убрав волосы в пучок, заказываю себе очередную пиццу и снова берусь за поиск подарка.

Возможно, ему понравятся запонки или, может быть, винтажные часы из ломбарда? Они выглядят достойно, но кто же их туда продал? Может, какой-нибудь старик, собиравший всю жизнь антиквариат, или вдова, которая, оказавшись на грани бедности, отдала самое ценное?

Внезапный стук в дверь пугает меня до чёртиков.

Быстро нажимаю «заказать» и иду к двери, но потом останавливаюсь как вкопанная.

Кто это?

Я заказала пиццу несколько минут назад, а часы — только что.

Это он?

Пугающая мысль замораживает кровь, вызывая покалывание на коже.

Что мне делать?

Ещё один стук в дверь — как ещё один камень в голову.

Прокрадываясь к двери на носочках, смотрю в глазок и шумно выдыхаю. Курьер. Но как? Я же только что сделала заказ.

Хватаю телефон и смотрю на время доставки. Прошло сорок минут, а я и не заметила.

Простонав, прислоняюсь к двери головой на несколько секунд и открываю дверь курьеру, забирая свою пиццу.

И так постоянно: я в стрессе, так давайте мне ещё и маньяка под дверь. Спасибо, Вселенная.

Нет, его не существует. Неола спятила, помнишь?

Откусив кусок безвкусной пиццы, сажусь на матрас, отщипываю кусочек теста для паука и кладу его на тумбочку. Не знаю, как он добывает себе еду и что он ест, но лишним не будет. Я всё-таки доброжелательная соседка.

Отложив кусок, выглядываю в окно, отодвинув штору. Там темно, значит, пора собираться.

Усевшись на пол, я выборочно вытаскиваю одежду из свалки посреди комнаты. Во что я должна быть одета, чтобы меня простили? Белая мантия и нимб или, может, мусорный мешок, чтобы вызвать жалость? Здесь нет подходящей одежды. И к тому же практически все вещи имеют удушливый запах затхлости.

Плюс один план — постирать вещи самой либо… дождаться, пока Неола понесёт свои вещи в прачечную, и попросить постирать заодно и мои.

— Я эксплуатирую старушку? — с сомнением спрашиваю себя. — Да, но… Она ведь сама иногда предлагает отнести мои вещи в прачечную, так?

Вытянув чёрные джинсы и тёмно-синий свитер с высоким горлом, я решаю остановиться на этом, потому что лучшего всё равно не найду.

Посмотрев в телефон, замечаю один процент заряда и сообщение от курьера: он у двери.

Быстро переодевшись, забираю часы, удивляясь, что они уже упакованы в коробочку. Думала, придётся оборачивать их в подарочную бумагу и корчить улыбку, показывая, что так и надо.

У часов немного потемневший корпус, мелкие царапины и тонкие римские цифры. Это так загадочно и готично. Я бы обрадовалась, подари мне кто-нибудь такой антиквариат.

Не забыв натянуть кепку, солнцезащитные очки и мешковатое чёрное пальто, я вылетаю из квартиры, натягивая кепку пониже.

Пальто всё ещё хранит запах Неолы, потому что я редко его надеваю. Она отдала мне его, сказав, что оно ей больше не нужно, но я думаю, это проявление жалости после того, как она увидела мою рваную куртку.

Я скептически отношусь к Неоле, потому что она интриганка и постоянно меня жалеет. Я не заслуживаю её доброты.

Родители живут в Вентворт-Истейт — это закрытый элитный посёлок, где живут такие же пижоны, как и они. Расположен он совсем недалеко от Лондона, но мне добираться довольно далеко.

Водитель такси оказался молчаливым и сосредоточенным на дороге, за что я поставила ему пять баллов в приложении.

Удушливый страх того, что за мной кто-то прямо сейчас следит, не дал мне насладиться первым выходом из дома за последние полгода.

Выезжая из серого Лондона, я смотрю, как Вентворт-Истейт возникает передо мной словно иллюзия: вечнозелёные хвойные деревья, безупречные живые изгороди и площадка для гольфа, не меняющая своего цвета. Сейчас февраль, но снег здесь выпадает редко; вместо него здания окутывает туман.

За живыми изгородями прячутся огромные дома — каждый на своём участке, отделённый от соседей расстоянием, лесом и тишиной.

Здесь нет привычной для города тесноты. Ни многоэтажек, ни витрин, ни случайных прохожих. Только идеально ухоженные дороги, старые деревья, просторные участки и дома, которые можно увидеть лишь несколько секунд, прежде чем очередной поворот снова скрывает их за зеленью.

Выйдя из такси, я иду по длинной извилистой тропинке к дому родителей.

Трёхэтажный, сложенный из светлого камня, с тёмной черепичной крышей и мансардными окнами, дом выглядит привычно. Так, словно я и не покидала его.

Огромные окна от пола до потолка всегда смущали меня: казалось, что кто-то может наблюдать за мной. Тогда я лишь воображала это, но сейчас мне действительно было бы страшно здесь жить.

Перед домом стоит фонтан с красивой статуей Афродиты.

В детстве я часто залезала в него и болтала с ней, за что получала нагоняй от няни.

Всё здесь кажется красивым и ухоженным, но я не чувствую себя здесь дома. Всегда было ощущение, что меня временно впустили пожить, а потом я должна буду заплатить.

Плачу я уже три года своими нервами.

Противоречивые чувства так и пляшут в голове. С одной стороны, я здесь выросла, хоть это и были мрачные времена, окутанные постоянным разочарованием в себе. Но с другой — я увижу семью, которую не видела год.

Меня приглашают только на день рождения отца, потому что он глава семьи. Так уж повелось, что остальные члены семьи не слишком важны, а я — так тем более.

Спрятав кепку и очки в рюкзак нажимаю на звонок дрожащей рукой, облизнув прокушенную губу.

Не успела я и моргнуть, как дверь открыла Элизабет, одетая с иголочки. Шёлковая блуза, жемчуг на шее, кашемировый кардиган бежевого тона и облегающие брюки. Её волосы цвета пепельный блонд уложены в идеальное каре, где каждый волосок на своём месте.

Ещё одно доказательство того, что мы с ней абсолютно разные люди.

— Лисандра, — она провела своими глазами цвета ледников по моей одежде скривив верхнюю губу.

Она делает шаг назад, но тут же возвращается и поправляет воротник моего свитера.

— Свитер ужасно на тебе сидит, кажется, будто ты в нем спала. И перестань сутулиться.

— Я три часа ехала в такси.

— И что? Ты приехала на семейный праздник, а не в приют.

Она уже отворачивается, но вдруг задерживает на мне взгляд.

— Ты сильно похудела.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

На секунду в её голосе появляется что-то настоящее, но она тут же возвращает привычную холодность.

— Поэтому хотя бы сегодня постарайся не устраивать сцен.

Приглашая меня внутрь, она пошла, цокая каблуками, в гостиную. Я сняла пальто и кинула его на вешалку.

Глядя ей вслед, я думаю, что внутри неё выжженная пустыня, потому что она посвятила жизнь тому, чтобы быть тенью мужа.

Она организует благотворительные вечера, принимает гостей, следит за домом и терпеливо ненавидит всё, что не вписывается в картину идеальной жизни. Дочь, которая ушла в художницы, — это уродливый чёрный штрих на идеально белой стене. Его невозможно закрасить, можно только сделать вид, что его нет.

Она никогда не обнимала и не поддерживала меня. Никогда не говорила: «Я люблю тебя». Максимум — сухое: «Ты сегодня хорошо выглядишь, но тебе нужно попрактиковаться в нанесении макияжа». Её любовь измеряется контролем и требованиями.

Но она же моя мама, и я всегда цепляюсь за её улыбки, как умирающий от жажды человек, увидевший оазис.

Почесав руку, я догоняю её.

— Много гостей? — спрашиваю я, нарушая тишину.

— Не очень.

Краем глаза она ещё раз осмотрела меня и открыла стеклянную дверь в гостиную, размером с мою квартиру.

Пугающе большие окна, белый диван, несколько кресел цвета слоновой кости, низкий стеклянный стол. Белый ковёр, на который страшно наступать в обуви.

Одна стена полностью занята современным камином из белого мрамора. Над ним — большое абстрактное произведение в серо-белых тонах.

Нет ни единого признака того, что здесь жила и живёт «счастливая» семья. Ни семейных фотографий, ни каких-то безделушек — здесь ничего нет, кроме статуса.

Мама больно щипает меня за руку, указывая на гостей и отца.

Несколько человек с напускной важностью разговаривают, стоя у камина; другие сидят рядом с отцом с бокалами красного вина и что-то ему рассказывают.

По углам стоит прислуга в белой униформе, сливаясь со стеной. Боюсь представить, как они будут отмывать этот несчастный ковёр от случайно пролитого вина.

Мои щёки начинают краснеть, и я понимаю, что на меня смотрят.

Взглянув на отца, мне хочется провалиться сквозь землю. Он пьёт из бокала и пристально смотрит на меня исподлобья.

Мама отходит от меня и становится за спиной отца, туда, где её место, как у прислуги, а я остаюсь одна стоять у двери, сгорая от стыда за своё существование.

Моя сестра, как хищник, почуявший кровь, берёт бокал шампанского с подноса и идёт ко мне.

— Кто это к нам пожаловал? Неужели это моя любимая сестра? — говорит она достаточно громко, чтобы привлечь внимание всех.

Демонстративно целует воздух возле моих щёк. И, в точности как мама, проходится глазами такого же цвета, как у неё, по моей одежде. Взгляд Элизабет выдаёт разочарование, а в глазах Ирмы — только насмешка и триумф.

Я ещё не открыла рот, но она уже знает, что я проиграла по всем фронтам.

Даже в самом простейшем — личной жизни. Ирма вышла замуж за Джеймса Грея, юриста по профессии и, по совместительству, сына какого-то там лорда. У него есть фамильное поместье в Кенте и куча денег. Они создали очередную идеальную картинку семьи с двумя дочерями.

Меня так и не познакомили с племянницами. Когда я спросила почему, Ирма ответила, что не хочет, чтобы её дети брали плохой пример, и поэтому даже не рассказала им обо мне. Они ещё малышки и ничего не понимают, но всё равно обидно.

Ирма щёлкает пальцами перед моим лицом, вырывая меня из чёрной пелены эмоций.

— Мама пригласила меня.

— Ах, мама, как всегда, слишком добра. Есть у неё зачатки матери Терезы.

Она делает глоток шампанского и чуть склоняет голову.

— Как твои картины?

— Нормально.

— Всё ещё рисуешь?

— Да.

— Какая настойчивость. Я бы на твоём месте давно поняла намёк.

Глядя куда угодно, но не на неё, я встречаюсь взглядом с мамой. Она чуть ли не шипит мне, чтобы я подошла к ней и отцу.

Сглотнув комок, достаю из рюкзака коробочку с часами, протирая её от следов пальцев, но оставляю на ней ещё больше следов своей потной ладони.

Подойдя к дивану, я неловко сажусь на край.

— Привет, пап. С днём рождения. — Я слишком резко кладу коробочку на обивку дивана, побыстрее убирая от неё руки.

Он смотрит на меня пустым взглядом, но я ничего не могу прочитать в его карих глазах. Только глубокая бездна и равнодушие.

Виктор оборачивается к Элизабет и долго на неё смотрит, общаясь, видимо, телепатически. Элизабет поджимает губы и опускает глаза.

Он берёт коробочку в руки, открывает, смотрит несколько секунд и закрывает.

Я ожидаю его решения, словно он судья и собирается назначить мне любой срок, какой захочет.

— Слабовато, Лисандра.

Слабовато? Это всё, что он хотел сказать?

Не заметив, как подошла Ирма и посмотрела через моё плечо на часы, я прикусываю язык, чтобы не закричать.

Она фыркает мне в ухо, проводя носом по моим волосам, и шепчет:

— Действительно слабовато, Лисан. Но ты ведь и не умеешь лучше.

Её слова и тон никогда не сходятся в одно целое. Она может сказать самое мерзкое и ужасное, но звучать это будет как мёд.

Все застывают как статуи, и я понимаю, что ещё один шанс вернуться в семью только что был израсходован.

Делать мне больше здесь нечего, поэтому я встаю и начинаю уходить, пока ещё в состоянии.

— Сядь обратно. — Суровый голос отца примагничивает меня обратно к дивану.

Мама щёлкает пальцами, и прислуга уже держит в руках стаканы с вином для нас. Гостей отца здесь больше нет. Из чужих остался Джеймс, но он сидит понуро в кресле, выпивая уже третий бокал шампанского и старательно игнорируя происходящее.

Нас остаётся пятеро. Прислуга убирает оставшиеся бокалы и ставит на стол несколько тарелок с закусками. Джеймс садится чуть в стороне, будто старается стать частью мебели.

Люди любят власть, но, как только видят несправедливость, выбирают отмалчиваться. Джеймс гей, но это упорно скрывают, потому что такое в кругу элиты непозволительно. Из-за дружбы наших отцов их брак был заключён скорее как сделка, и каждый получил свою выгоду. Ирма — статус, хороший набор ДНК для создания красивых детей, а Джеймс — отсутствие лишних слухов о своей ориентации.

Мама первой нарушает молчание.

— Виктор, насчёт благотворительного вечера. Семья Хартов подтвердила участие?

— Подтвердила.

— Тогда я поставлю их рядом с председателем фонда.

— Нет. Рядом со мной.

— Но тогда Греев придётся пересадить.

— Пересади.

— Хорошо.

Элизабет сразу замолкает. Она даже не пытается спорить — просто кивает, принимая решение мужа.

— Ирма, а со школой девочек что? — спрашивает она уже через несколько секунд.

— Я всё решила. В понедельник позвоню директору.

— Хорошо. Только не забудь про встречу с педиатром.

— Не забуду.

Джеймс поднимает голову от бокала.

— Тебе ещё вина, Ирма?

— Нет, спасибо.

Он снова замолкает.

Я слушаю их и понимаю, что не знаю ни половины людей, которых они упоминают. Они говорят о фондах, школах, каких-то встречах и фамилиях так, будто я должна понимать каждое слово. Будто я на час вышла из комнаты, а не исчезла из их жизни на три года.

— Каков план? — спрашивает отец, обращаясь ко мне.

— В смысле? — не понимаю я.

Он вздыхает так, словно общается с недоразвитой обезьяной.

— Как ты планируешь зарабатывать деньги, Лисандра?

— А, ну… Я…

— Ясно.

Он поправляет свой пиджак, достаёт из портсигара сигарету и закуривает.

У мамы дёргаются желваки от сигаретного дыма, но сказать она ничего не может.

Мы сидим пару минут в тотальной тишине, каждый думает о своём.

— Я могу предложить тебе два варианта дальнейшей жизни, — внезапно говорит он.

Я во все глаза смотрю на него, пытаясь выловить хоть одну эмоцию. Самое тяжёлое для меня — общаться с отцом, потому что его лицо неподвижно. Из-за этого всё ещё больше размывается, даже цвет глаз. Застывшая смазанная картинка.

— Первый вариант: ты переезжаешь сюда, восстанавливаешься в университете и живёшь по моим правилам. Твоя мать найдёт тебе подходящую кандидатуру на роль мужа, и ты поскорее продолжишь наш род.

Этот вариант вызывает у меня спазмы в животе и кислый привкус во рту.

Пожалуйста, пусть второй вариант будет лучше.

— Второй вариант: я фальсифицирую твою смерть, дам тебе денег, чтобы начать жизнь с нуля в другой стране, желательно на другом материке, и на этом распрощаемся.

Я моргаю несколько раз, ожидая, что это шутка. Смотрю в лица мамы и сестры. Они обе опустили головы, но я вижу, как в улыбку изогнулись губы Ирмы.

Они хотят, чтобы я исчезла?

— Я не знаю, что тебе ответить. Есть ли третий вариант? — сокрушённо спрашиваю я.

— Нет. Я достаточно увидел за эти три года, чтобы не давать тебе третьего варианта. Ты не добилась ничего из того, чего я от тебя ожидал.

Прикусив щёку изнутри, я сжимаю кулаки изо всех сил, впиваясь ногтями в кожу. Это лучше, чем то, что происходит внутри меня.

Я не нужна ему.

Я не нужна своей семье.

Я никому не нужна.

Не зная, что делаю, я встаю и, шатаясь, иду к выходу из этого белого лабиринта ужаса.

Мир вокруг плавно становится плоским. Звуки отдаляются, будто я слушаю их через несколько стен. Кто-то кладёт руку мне на плечо.

Это больше не имеет значения.

— Мне жаль, Лисандра. Я не ожидала этого.

Слова мамы проникают в моё сознание, но не помогают мне дышать. Каждый вздох даётся с трудом, будто у меня в горле застряли лезвия. Нос щиплет, а перед глазами всё плывёт.

Мне помогают надеть пальто и рюкзак и выставляют за дверь, как прокажённую.

Холодный воздух облегчает мою агонию в лёгких, и я срываюсь на бег по тропинке, а потом сквозь деревья.

Я бегу всё быстрее и быстрее, представляя, что оставляю позади себя эмоции.

Я больше не хочу чувствовать. Не хочу знать, что со мной происходит. Не хочу ничего — ни людей, ни семьи, ни самой себя.

Ледяной дождь хлещет по коже, превращая землю под ногами в скользкую грязь.

Осталась только боль — единственное, что ещё напоминает мне: я жива.

Споткнувшись о камень, я падаю в грязь. И в этот момент в голове остаётся только одна мысль: я хочу, чтобы всё это закончилось.

Я не хочу больше просыпаться по утрам и снова всё это чувствовать.