Союз угля и стали

Ника Тодореску

Союз угля и стали

Акт I. Тёплый Брод

1. Грузовик, который не приехал.Сокращение, дождь, перекрёсток, рёв мотора. Арсений просыпается в вагонетке с углём.

2. Тёплый Брод.Тая, гильдия Сумика, небо под Пеленой, первые окна Чертёжного Взора. Ночная сирена.

3. Белые волосы и горькие капли.Приступ паники, Старый Маяк, мэтр Альба Ирис и «дыхательная формула».

4. Насос, который плакал.Затопление шахты, знакомство с гномом Пимом, первый ремонт. Болт перепилен нарочно.

5. Эльфийка, собирающая бесполезное.Ильвэ и заклинание закипающего чайника. Следы стальных сапог.

6. Шагающая кузня.Гильдия Хаганэ приходит на ярмарку. Борун, недоразумение и драка, которой Арсений очень старается избежать.

7. Консорциум приходит с улыбкой.Инспектор Гаспар Вельт и договор с мелким шрифтом. Старый Ефим падает без сознания.

8. Чертежи для дома.Арсений обустраивает себе жильё в водонапорной башне. Нелька становится подмастерьем.

9. Кто режет болты.Ловушка, ночная засада, мальчишка из Хаганэ и холодная монета.

10. Сирена над Стеной.Великан у пограничного поста. Первая настоящая опасность. Последние слова Ефима.

Акт II. Союз

11. Наследство в долгах.Гильдия переходит к Тае вместе с долгами. Шестьдесят дней до выкупа.

12. Призрак, который ведёт учёт.Аврелий, старая хартия и вырванная страница.

13. Бизнес-план для конца света.Тёплые камни для бедных кварталов. Бабушка без отопления.

14. Курьерская служба на метле.Тая, её брат и страх высоты. Силуэт острова в Пелене.

15. Гном, который не любит гномов.История Пима. Звёздный чугун.

16. Ярмарка подрядов.Турнир гильдий за городской контракт.

17. Турнир у Стены.Шесть часов, один мост и сговор с врагами.

18. Обвал двадцатилетней давности.Архив, старые отчёты, знакомая подпись.

19. Ильвэ и заклинание для забытых.Время, память и спутник, которого она не может вспомнить.

20. Белые капли кончаются.Мир начинает мерцать. Вопрос Альбы о ровном мире.

21. Брат по оружию, брат по смеху.Борун и его погибший отряд.

22. Великаны из пепла.Из чего сделаны великаны, и кто их делает.

23. Инспектор без цвета.Гаспар приходит тайно. Консорциум захватывает шахту.

24. Ночь, когда погас Тёплый Брод.Город без тепла, кузня на главной площади, почти поцелуй.

25. Девочка, которая рисовала солнце.Нелька пропадает у Стены.

26. Спиральная шахта.Древний бур, нацеленный в небо.

27. Хартия.Сумика и Хаганэ подписывают союз.

28. Председатель.Северин Морр предлагает Арсению стабильную работу и называет его сыном.

Акт III. Небо

29. Трещина в Стене.Уровень тревоги сто процентов. Арсений убегает.

30. Возвращение чертёжника.Не подвиг, а решение. План в трёх частях.

31. Высокий Горн.Проникновение в сердце Консорциума.

32. Сердце, которое боится.Разговор с Северином у Великой Печи.

33. Стена.Последняя оборона и самое длинное заклинание Ильвэ.

34. Бур, пробивающий небо.Искра каждого, прощание Аврелия, солнце.

35. Белая комната.Пробуждение.

36. Без эльфийских ушей.Терапия, отец, принятие.

Эпилог. Зелёный свет.

Акт I. Тёплый Брод

Глава 1. Грузовик, который не приехал

Меня сократили во вторник, в одиннадцать сорок, между планёркой и обедом.

Я запомнил время, потому что смотрел на часы в углу монитора, когда начальник отдела, Геннадий Палыч, постучал костяшкой по стеклу моей перегородки. Он всегда стучал так, будто проверял арбуз на спелость. Обычно после этого звучало «Ковалёв, зайди», и я заходил, и мне выдавали ещё один чертёж узла, который надо было сдать вчера.

В этот раз он сказал: «Ковалёв, зайди. И чаю себе налей».

Вот этот чай меня и добил. Нормальные новости в нашем бюро не сопровождались чаем.

— Ты пойми правильно, — говорил Геннадий Палыч, глядя куда-то мне в ключицу. — Заказчик ушёл. Холдинг сокращает подряды. Ты хороший парень, руки на месте, голова на месте, но ты последний пришёл, понимаешь? Последний пришёл, первый вышел. Как в лифте.

Я кивал. Я очень хорошо кивал, у меня в этом большой опыт. Я кивал, когда в школе говорили, что я «способный, но рассеянный». Кивал, когда отец сказал, что инженер — это не профессия, а диагноз, и что лучше бы я шёл на комбинат, «пока его не закрыли». Кивал на похоронах мамы, когда ко мне подходили люди и говорили, что я теперь мужчина в доме. Мне было тринадцать, я был мужчиной в доме и кивал.

— Выходное пособие по закону, — сказал Геннадий Палыч. — Две недели отработаешь. Или не отработаешь, я подпишу. Ты как?

«Как» — это был хороший вопрос. Я честно попытался на него ответить. Внутри меня было ощущение, которое я никогда не умел описать словами, но умел описать цифрами. Если бы я был балкой, то сейчас нагрузка на меня превышала бы расчётную примерно на сорок процентов. Балка в таком состоянии ещё держит, но уже прогибается, и инженер, увидевший такой прогиб, должен немедленно эвакуировать здание.

— Нормально, — сказал я. — Я понимаю.

Я допил чай. Он был слишком сладкий. Геннадий Палыч всегда клал три ложки, даже если его не просили.

* * *

Две недели я не отрабатывал. Я собрал в коробку из-под бумаги свою кружку с надписью «Не мешайте, я считаю», механический карандаш, который мне подарили на защите диплома, и кактус, который за два года так и не вырос ни на миллиметр. Мы с ним были похожи.

Потом я вышел на улицу, и пошёл дождь.

Не красивый дождь, как в кино, а наш, местный, осенний, который не падает, а висит в воздухе, как мокрая вата. Город у нас небольшой, вырос когда-то вокруг шахт и металлургического комбината. Шахты потом позакрывали, комбинат продали холдингу, холдинг перепродал другому холдингу, и теперь над городом висела невидимая табличка: «Мы ещё здесь, но не уточняйте, надолго ли».

Я шёл к остановке, прижимая коробку к груди, и думал о деньгах. Думать о деньгах было удобно: это конкретная задача с конкретными числами. Квартплата. Кредит за ноутбук. Сколько месяцев я протяну на пособии, если перестану покупать кофе в автомате на первом этаже. Если перейду на гречку. Если сдам комнату. Если...

Числа начали расползаться. Это всегда начинается так: сначала числа, потом края. У предметов появляются слишком чёткие края, как будто кто-то выкрутил резкость на максимум. Потом звук становится плоским. Потом...

Я остановился у перекрёстка. Светофор горел красным. Над ним висел рекламный щит: «Тепло вашего дома — наша энергия», и логотип холдинга, оранжевое пламя в круге. Капли стекали по пламени, и казалось, что оно плачет.

«Всё нормально, — сказал я себе. — Ты просто стоишь на перекрёстке. Ты взрослый человек с высшим образованием. Тебя просто уволили. Людей постоянно увольняют. Никто не умер».

«Пока», — сказал кто-то внутри меня. Этот кто-то всегда говорил «пока».

Сердце ударило так, что я почувствовал его в горле. Потом ещё раз. Потом сразу три удара подряд, без пауз, как будто оно куда-то опаздывало. Руки стали холодными и чужими. Я крепче сжал коробку, и кактус качнулся, задев меня колючкой по подбородку.

Где-то слева, за пеленой дождя, взревел мотор.

Я повернул голову. По мокрому асфальту шёл грузовик, большой, с высокой кабиной, фары размазывались в дожде в два жёлтых пятна. Он ехал не быстро. Он ехал совершенно нормально, по своей полосе, на свой зелёный. Но водитель зачем-то нажал на клаксон, длинно, низко, и этот звук вошёл в меня, как гвоздь в мягкое дерево.

Я не шагнул на дорогу. Я хочу, чтобы это было понятно. Я не прыгал под колёса, не спасал котёнка, не толкал в сторону школьницу. Я вообще не двигался. Я стоял на тротуаре, а мир вокруг меня складывался, как чертёж, который кто-то сминает в кулаке.

Края. Звук. Плоскость. Темнота.

Последнее, что я подумал, было очень глупым: «Кактус жалко».

* * *

Пахло углём.

Не дымом, не гарью, а именно углём: сухим, пыльным, немного сладковатым, так пахнет в старом сарае, где когда-то держали топливо на зиму. Так пахло у деда в деревне. Я не был у деда в деревне с девяти лет.

Подо мной было что-то твёрдое, неровное и очень неудобное. Оно впивалось в лопатки, в поясницу, в затылок. Я пошевелился, и подо мной что-то зашуршало и посыпалось, как галька.

— Живой, — сказал детский голос. — Смотри, живой. А я думала, ты дохлый.

Что-то острое ткнуло меня в бок. Я открыл глаза.

Надо мной было небо. Точнее, то, что здесь, видимо, называлось небом: низкий, клубящийся, серо-бурый потолок, как будто кто-то накрыл мир огромной шерстяной шалью, прокопчённой над печкой. Сквозь эту шаль пробивался рассеянный свет, но солнца не было видно. Вообще. Ни пятнышка.

А на фоне этого неба торчала голова. Голова была маленькая, лохматая, с двумя косичками, перевязанными проволокой, и с очень серьёзным выражением лица. Лицо было чумазым до такой степени, что я сначала не понял, какого цвета у неё кожа. В руке у головы была палка.

— Не тыкай, — сказал я. Голос был хриплый.

— А ты не лежи в чужом угле, — резонно ответила голова. — Это вагонетка номер семь. Её сегодня на сортировку везти. А ты тут лежишь. Ты кто?

Я сел. Это было ошибкой: всё вокруг качнулось, и я схватился за край вагонетки. Край был железный, холодный, в мелких заклёпках. Вагонетка стояла на узких рельсах, которые уходили куда-то вниз, к чёрному провалу в склоне холма. Вокруг громоздились терриконы, тёмные пирамиды пустой породы, а за ними, внизу, в долине,