Мажорка Роза

Татьяна Колпакова

Мажорка Роза

Глава 1 Чужой город

Потолок был не тот.

Я лежал и смотрел на трещину над собой — незнакомую, с разводом желтизны по краям, будто кто-то однажды не вовремя включил воду этажом выше. Дома у меня над кроватью висела полка с кубками, они блестели даже в темноте, если на них падал свет уличного фонаря. Здесь висела только эта трещина, и несколько секунд я честно пытался вспомнить, кто я и зачем сплю под чужим потолком в чужой комнате, пахнущей сыростью и чьим-то старым ремонтом, с ноткой извёстки, въевшейся в обои так глубоко, что, казалось, она была частью самого дома.

Потом вспомнил. Сразу всё и разом, будто кто-то одним движением сдёрнул одеяло.

Отца увезли в наручниках в восемь утра, я смотрел на это с лестницы в одних трусах, и даже сейчас, спустя недели, у меня во рту стоял тот же металлический привкус, что в то утро. Два человека в форме, вежливые до тошноты, и отец, который обернулся и сказал мне «учись», как будто это слово могло что-то заштопать. Дальше — суета, звонки, адвокаты, слово «подозрение» склоняли так часто, что оно перестало что-либо значить. А через неделю меня вызвали к декану нашего старого колледжа — не потому, что отец сидел, а потому, что я разбил нос пацану из параллельной группы, который на перемене решил пошутить про «папашу-уголовника». Мне было плевать на разницу между «подозреваемым» и «уголовником» в тот момент, кулаки сами объяснили ему разницу. Отчислили меня за два дня. Из команды выгнали ещё быстрее — тренер даже не посмотрел в глаза, просто прислал сообщение. Восемь лет на поле — и всё решилось одной эсэмэской.

Я повернулся на бок, матрас скрипнул подо мной тонко, жалобно, как будто жаловался на жизнь вместе со мной.

Мать звонила перед тем, как улететь. Голос у неё был ровный, слишком ровный, с той интонацией, которую она включает, когда уже всё решила и просто ставит в известность.

— Влад, поехали со мной. Здесь нормально, здесь спокойно, тебе нужно закончить колледж по-человечески.

— А здесь, значит, не по-человечески, — сказал я тогда. — Здесь просто отец.

Она замолчала, и в этом молчании было куда больше правды, чем в любых её словах: она уже отпустила его, может, даже раньше, чем его увезли. А я нет. Не смог. Не захотел.

Сейчас, в чужой комнате, я подумал, что, возможно, зря. Может, там, за границей, с её нормальным и спокойным, у меня хотя бы была бы своя кровать без чужой трещины над головой.

Я сел, провёл ладонью по лицу — щетина, надо побриться, хотя кому я тут собираюсь нравиться, — и наконец огляделся по-настоящему.

Комната была маленькая, почти квадратная, с окном, выходящим на какой-то двор, где сосед сушил бельё прямо на верёвке между двумя столбами, как в девяностых. Обои — в мелкий цветочек, явно не моего выбора и явно не моего десятилетия. Шкаф с перекошенной дверцей. Стул с продавленным сиденьем, скрипевший, стоило на него присесть. На полу — чемодан, который я даже не до конца разобрал, будто какая-то часть меня ещё надеялась, что это временно, что завтра меня заберут обратно в мою жизнь.