Егерь. Звери и люди. Книга 11

Борис смотрел на них и внезапно понял, что все его тревоги постепенно отступают. Как будто привернули фитиль у лампы.

Жена вышла на крыльцо и села рядом. Он взял её за руку, и они молча посидели. Марта положила голову ему на плечо. Потом Борис обнял жену и уткнулся носом ей в волосы. Пахло свежим хлебом и очень родным запахом.

— Ты сегодня другой какой-то, — тихо сказала Марта.

— Какой — другой?

— Спокойный. Обычно к вечеру ворчишь, что спина болит да колени ноют. А сегодня нет.

— Выспался, — повторил Борис.

Марта промолчала.

Заснул он очень быстро, и никаких снов не снилось.

А на третий день каша вызвала рвоту.

Борис еле успел выбежать во двор. Согнулся у забора и выблевал три ложки пшёнки, которые Марта уговорила его проглотить.

— Боря! — Марта выбежала следом. — Да что с тобой?

— Живот. Каша прокисла, наверное.

— Каша свежая! Я утром варила.

— Ну… значит я что-то не то съел вчера!

Марта хмурилась и смотрела на мужа. Борис выпрямился, вытер рот и улыбнулся.

— Да ладно тебе. Бывает. Живот у мужика схватило — чего переполошилась?

Она кивнула, но глаза остались тревожными.

С того дня Борис совсем перестал есть варёное. Утром и днем съедал кусок солонины или вяленого мяса. Вечером Марта ставила на стол горячее, Борис пододвигал миску Егору или Насте, а сам жевал мясо, не заботясь о том, что через месяц у семьи начнутся плохие времена. Марта стала готовить ему отдельно — тонко резала солонину. Раньше он предпочитал щи.

— Организм сам знает, чего хочет, — говорил Борис, когда Марта поднимала бровь. — Телу мясо нужно. Работаю много. Нормально это.

Он по-настоящему верил в это. Люди в деревне всегда так говорили! Тянет на солёное? Значит соли не хватает. Тянет на мясо — значит мясо нужно! Ничего странного.

Марта видела всё иначе, но молчала. Просто потому что привыкла доверять мужу и знала, что он всё сделает как надо.

В конце первой недели Борис пошёл к Прохору за мясом. Сосед забил барана ко дню рождения дочери — во дворе висела туша, её кровь стекала в деревянное корыто. Борис подошёл, поздоровался и попросил отрезать кусок задней ноги. В долг.

Прохор резал и разговаривал о погоде, о ценах на зерно и о том, что Барон Красногорский опять повысил подати. Борис кивал и слушал.

Но смотрел только на корыто с кровью.

Рот наполняла горячая обильная слюна. Прохор не заметил.

— Держи, — сосед протянул мясо, завёрнутое в тряпку. — С тебя два медяка.

— Спасибо. Отдам.

Дома мужик развернул тряпку и стоял целую минуту, глядя на кусок сырой баранины. М-м-м-м. Красное мясо, белый жир по краю.

Поднёс к лицу и вдохнул. Во рту стало мокро.

Он откусил и принялся медленно, смакуя, жевать. Проглотил и откусил ещё. Кровь потекла по подбородку, но он совсем не замечал этого. Жевал и бездумно смотрел в стену.

В этот момент на кухню зашла Настя. Увидев отца, замерла в дверях.

— Бать? Ты чего сырое ешь?

Борис вздрогнул и посмотрел на дочь. Затем перевёл взгляд на кровавое мясо в руке.

— Солонина же. Засоленное.

— Это баранина, бать! Она свежая.

— Ну… как скажешь. Захотелось просто. Вкусная.

Настя смотрела на него широко открытыми глазами. Так же, как начала смотреть на мужа Марта.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Борис положил мясо на стол и вытер пальцы о штаны. Он никогда раньше не ел сырое мясо. А тут — само полезло. И ведь вкусно было, вкуснее любой каши или щей!

А это не странно? Хотя, организм же знает лучше? Работаю много. Нормально. Ещё как нормально!

Он вымыл руки и пошёл к Алёшке — младший лежал на лавке и кашлял в кулак. Борис сел рядом и положил ладонь сыну на лоб.

— Батя, — прошептал Алёшка. — Живот болит.

— Ничего, малой. Пройдёт. Давай-ка я тебе молока принесу.

Алёшка выпил полкружки и заснул. Отец сидел рядом и слушал его дыхание. Грудь мальчика неровно поднималась и опускалась.

Борис боялся этого дыхания. Боялся, что однажды оно остановится.

Вторая неделя началась с бессонницы.

Борис лежал на тюфяке и смотрел в потолок. Марта крепко спала рядом.

Спать не хотелось. Вообще. Тело всё ещё было бодрым, хотя он лёг час назад. Что-то тянуло его встать, выйти из дома и подышать. Мужик нервничал. Лежал и уговаривал себя — СПИ! Глаза закрой и СПИ!

Утром работать. СПИ!

И через полчаса всё равно тихо встал. Лишь бы не разбудить Марту. Натянул сапоги и вышел во двор.

Ночь стояла тёплая. Борис стоял на крыльце и дышал. Воздух неожиданно пах тем самым запахом, который он учуял у кладбища от Трофима. Пахло оттуда — с холма, от крестов.

Да откуда там мясо? Любопытно.

Борис постоял, подышал, вернулся в дом и наконец-то уснул.

Утром Алёшка встал сам, попросил каши и съел полную миску. Кашлял мало. Марта обрадовалась — обняла сына, поцеловала в макушку. Борис смотрел на них и улыбался.

— Видишь, — сказал он. — Проходит. Говорил же!

На рынке Борис столкнулся с кумом Степаном. Тот покупал соль у старухи в крайнем ряду.

— Борька! Ну ты и здоров стал, брат. Я вчера видел, как ты камни на ворочал — таскал как пёрышко!

— Да ну, — Борис отмахнулся. — Обычные камни.

— Обычные? Прошлой осенью мы втроём один такой еле стащили, а ты его один, говорят, понёс. Чего ешь такого?

— А? Мясо ем. От Прохора, хорошее.

Степан засмеялся и хлопнул кума по плечу. Борис хлопнул в ответ — кум охнул и потёр плечо.

— Полегче, медведь. Руки у тебя стали — как кувалды.

Борис посмотрел на свои руки. Да обычные, вроде. Мозоли, грязь под ногтями. Ну может, чуть крупнее. Или так показалось.

Вечером Марта поставила перед ним миску щей. Борис покачал головой.

— Мяса дай. Того, что от Прохора осталось.

— Борис! — жена назвала его полным именем, потому что всегда так делала, когда ей что-то не нравилось. — Ты уже четвёртый день щи не ешь. Что с тобой?!

— Ничего со мной! Щей не хочу, мяса хочу. Что тут непонятного?

Голос вышел резче, чем он хотел. Марта замолчала. Настя с тревогой посмотрела на отца из-за стола. Егор продолжал есть, не поднимая головы.

Борис спохватился, встал, подошёл к жене и обнял сзади.

— Прости. Ну не хочу я щи, Марта. Живот крутит от горячего. Дай мне мясо, и всё ладно будет.

Жена достала солонину. Борис ел молча. Марта же замерла — просто стояла у печки и смотрела ему в спину.

Ночью он снова лежал без сна. Наружу тянуло ещё сильнее. Он лежал и сопротивлялся. Это было похоже на то, как терпишь чесотку от комариного укуса — можно, но зудит.

В эту ночь воздух снова пах тем самым — с кладбищенского холма. Борису почему-то было спокойно, когда он знал, что этот запах рядом. Как будто он пришёл куда нужно.

Утром Алёшка вообще не кашлял.

Родители радовались. Настя кормила младшего с ложки. Алёшка ел — его щёки впервые за месяц порозовели.

— Что-то помогает, — сказала Марта. — Может, настойка.

— Лукерьи? Может и так, — сказал Борис.

Он вообще не думал о настойке. Думал о том, как хорошо спалось после ночи. И как утром Алёшке стало лучше.

На пятый день второй недели Борис сорвался на Егора.

Сын уронил ведро с водой на крыльце — ведро загремело, вода разлилась. Ерунда, бывает. Раньше Борис сказал бы «подотри» и пошёл дальше. Сейчас он развернулся и рявкнул:

— Руки кривые? Ведро держать не можешь?!

Шагнул к сыну и замахнулся.

Что? Когда это?..

Рука висела в воздухе — Борис смотрел на неё и сам не понимал, зачем поднял.

Егор стоял и смотрел на отца снизу вверх. В глазах парня Борис увидел то, чего раньше никогда не видел.

Настоящий страх. Сын испугался.

Борис опустил руку и отступил на шаг:

— Прости. Прости, сын. Иди. Подотри и иди.

— Ты чего, бать… — Егор подобрал ведро, покачал головой и ушёл.

А мужик стоял на крыльце и смотрел на свою ладонь, которая вдруг задрожала. Он никогда не поднимал руку на детей. Отец бил его — Борис поклялся, что не будет. Уже пятнадцать лет держал клятву, а сейчас замахнулся из-за какого-то ведра!

Что-то не так, — подумал Борис. Мысль мелькнула и ушла. Нервы. Бывает. Всё от нервов.

Вечером обнял сына и извинился ещё раз. Но за столом Егор сел подальше от отца.

Борис заметил это и мысленно выдохнул. Что ж, заслужил.

А ночью глава семейства вновь вышел на крыльцо, но на этот раз ноги понесли его дальше — через двор, мимо сарая, по тропинке. Он просто шёл.

Остановился у кладбищенской ограды, поглядывая на кресты. Луна освещала холм.

М-м-м-м! Какой-то запах!

Что я тут делаю? Посреди ночи, у кладбища? Марта проснётся, и что я скажу?

Он покачал головой, развернулся и пошёл домой.

Утром Алёшка бегал по двору и смеялся. Кашля снова не было. Марта стояла у крыльца и улыбалась.

— Ему лучше. Намного лучше. Господи, ему лучше. Боря, как же хорошо!

Борис смотрел на сына и тоже улыбался — сын выздоравливал.

Чёрная земля под ногтями не привлекла его внимания. Он крестьянин. У него всю жизнь земля под ногтями.

А вот Марта заметила. Посмотрела на его руки, когда он тянулся за хлебом. Земля была другая — не рыжая, как с огорода, а чёрная, жирная.

Марта знала эту землю — хоронила свекровь два года назад, сама кидала горсть в могилу.

— Боря… — сказала она осторожно. — А чего у тебя руки такие грязные?

— А когда они у меня чистые были? — муж искренне засмеялся. — Я пахарь, Марта. У меня руки с пятнадцати лет в земле.

Марта посмотрела на Бориса внимательнее. Смех искренний, глаза всё такие же ясные и живые. Но что-то было не так.

Она отвернулась к печке — руки почему-то затряслись.

Третья неделя началась с того, что Борис совсем перестал спать по ночам.

Просто не хотел. Ложился рядом с женой, закрывал глаза и лежал целый час. Сон не шёл.

Иногда, очнувшись утром на крыльце, он понимал, что не помнил несколько часов. Вместо памяти оставалась пустота.

Странные какие-то сны. Всё-таки спал он, не мог не спать! Иначе как объяснить, что вот он стоит у ограды кладбища, а вот лежит в кровати. Откуда-то же это взялось в его голове?

Слышал, что люди ходят во сне, — думал Борис. — Бывает. Надо к Лукерье за травяным сбором.

Каждое утро после таких ночей руки были грязные. Чёрная земля забивалась между пальцами.

— Чёртова работа, — ругался Борис, мыл руки у колодца и долго тёр. Земля не отмывалась.

А Алёшке после таких ночей становилось лучше.

Борис не связывал одно с другим. Просто радовался за сына.

Марта начала что-то подозревать. Смотрела утром на грязные руки мужа, потом на здорового Алёшку.

В один из дней соседка зашла за солью. Они посидели на лавке, как всегда, поболтали. Обычные разговоры — кто что посадил, чья корова отелилась. Потом соседка понизила голос.

— Марта, а что с Борисом? Он чего такой стал здоровый? Рубаха на нём чуть не лопается. И ест он… Прохор говорит, Борис за неделю мяса в долг взял уйму.

— Работает много. Аппетит хороший.

— Да? — она не поверила. — А спит хорошо?

Марта промолчала. Соседка обернулась перед уходом:

— Ты если что — заходи. Поговорить. Мало ли, что, да?

Марта кивнула и закрыла дверь. Прислонилась спиной и закрыла глаза.

***

Трофим пришёл на кладбище на рассвете, как делал каждое утро последние тридцать лет.

Он знал дорогу наизусть: от дома на краю деревни, мимо огорода Прохора, через луг, где по утрам паслись козы вдовы Матрёны, да на холм.

Кладбище было его домом и работой. Он ходил между крестов, знал каждую могилу и каждый холмик.

Поэтому сразу заметил неладное.

Могила деда Архипа была разрыта.

Трофим остановился как вкопанный.

Земля была разбросана широким кругом, как будто какой зверь Земли поработал. Соседние могилы усеяли чёрные комья. Из ямы торчал гроб…

Крышку сдвинули набок.

Могильщик медленно подошёл к краю и заглянул в яму.

В нос сразу же ударил тошнотворный запах. Но не из тех, к которым привык Трофим. Трупы пахли иначе, этот запах был… свежий.

Могильщик отшатнулся. Сел на ближайший надгробный камень и снял шапку дрожащими руками.

Тело деда Архипа лежало в разломанном гробу. То, что от него осталось.

Лицо, руки и грудь… всё было обглодано до кости. На рёбрах поблёскивали следы крупных зубов.

Трофим вытер выступивший на лбу пот рукавом.

За тридцать лет на кладбище он повидал всякое. И дикие звери рыли могилы, и гробы всплывали после ливней… Да и тело как-то пришлось раз выкапывать, потому что вдова решила, что её муж похоронен заживо…

Но такое?!

Нет, такого Трофим не видел никогда.

Кто мог такое сделать с покойником? Нет, ЧТО могло сотворить такое? Волки в эти края не заходили. Собаки гроб не вскроют. А следы вокруг ямы…

Трофим присел на корточки и присмотрелся к отпечаткам. Широкие, вроде с когтями.

Могильщик встал, натянул шапку на уши и размеренным шагом пошёл в деревню. Он пытался игнорировать, как всё внутри орало бежать отсюда прочь.

Через час переполошилась вся деревня.

Глава 4

Утро началось с тренировки.

Я вывел Живого за границу ареала ещё до рассвета — Карц шёл рядом, прижимаясь к земле. Актрису держал в ядре на подстраховке.

Живой нюхал воздух и вёл вперёд. После эволюции волк стал заметно увереннее — шёл впереди на десять шагов, останавливался, ждал мой мыслеобраз и двигался дальше. Раньше путался, лез напролом, игнорировал меня, а сейчас считывал намерения быстрее. Всего один образ — обойди слева — и Живой обходил. Второй — стой, слушай — и волк замирал на месте, навострив уши.

Но упрямство никуда не делось.

На втором часе волк учуял что-то у ручья и рванул туда, плевав на мой приказ. Я выругался и побежал следом. Карц обогнал меня и перехватил Живого у воды — встал поперёк тропы и зашипел. Живой затормозил, посмотрел на Карца, потом на меня, и через связь от волка пришло обиженное ворчание — мол, я же чуял, там добыча, какого чёрта вы оба лезете.

— Когда я говорю стой — ты стоишь, — жёстко и коротко сказал я.

Живой фыркнул и сел, уши торчали вперёд. Подчинился, но по морде было видно — остался при своём мнении.

Молодой зверь. Инстинкты тянут в одну сторону, связь — в другую. Это нормально, через месяц-два притрётся. Главное — не ломать. Сломанный волк бесполезен, послушный из страха — ещё хуже. Мне нужен напарник, который думает сам, но слушает, когда надо. Самое сложное в работе с хищником — найти этот баланс между волей зверя и волей хозяина. Сколько бы я не занимался зверьми — ни разу не встретил одинаковых характеров.

Мы отработали связку — Карц загоняет, Живой перехватывает. У ручья нашли болотного кота, тварь стихии воды размером с крупного пса. С широкой мордой и гладкой шкурой, зверь сидел на камне у воды и следил за рыбой.

Карц обошёл слева и выпустил жар — кот его почуял и метнулся вправо, прямо на Живого. Волк загородил путь и зарычал. Кот зашипел, растопырив перепончатые лапы — от шкуры несло тиной.

— Рёв, — сказал я и послал мыслеобраз.

Живой раскрыл пасть и заревел — утробный звук, от которого даже трава легла.

Кот зашипел сильнее и попятился, прижимаясь к камням. Но пятился только от волка — Рёв тут был ни при чём. Я видел разницу. Когда Рёв парализовал вурдалака той ночью, тело твари застыло — полсекунды полной неподвижности. Здесь такого не было. Кот пятился, шипел и двигался нормально.

Чёрт. На обычных тварях Рёв не работал. Значит, дело не в магии как таковой, а в её источнике. Сухие — порождения Раскола, ведомые единой волей. Вурдалак был нежитью, поднятой силой Сухих. Болотный кот — порождение народа беглецов. Получается, новый навык волка парализует только сущность Сухих. Это делало Живого идеальным детектором, но бесполезным против обычных хищников. Ни один из его навыков не подходил для прямой битвы.

Я махнул Карцу, тот убрал жар, кот метнулся к ручью и исчез в воде. На поверхности остались круги.

Живой посмотрел на меня и скульнул — зачем отпустили?

— Затем. Сегодня мы просто кое-что проверяли. Пошли домой.

Волк фыркнул — ему было плевать на мои теории, он хотел догнать кота.

На обратном пути мы прошли мимо южного прохода к деревне, где Мирана работала с утра. Она прижала ладони к скальному выступу, глаза закрыты, по лицу стекал пот. Старик сидел рядом — росомаха уплотнял породу гравитацией, пока Мирана формировала блоки.

Работа шла медленно. На один блок у Мираны уходило минут двадцать — вытянуть камень из породы, сформировать, передать Старику на спрессовку. За утро они выложили два ряда — полметра в высоту и четыре метра в длину.

Мирана пошатнулась, и Старик подставил бок — похоже они неплохо сработались. Впрочем, мой зверь тут же зарычал и подался назад, словно не ожидал от себя подобной слабости.

— Может, хватит на сегодня? — спросил я.

— Ещё ряд, — она вытерла пот со лба. — Если камень остынет, завтра придётся разогревать заново.

— Ты еле стоишь. Ряд подождёт до утра.

Мирана хотела возразить, но посмотрела на свои трясущиеся руки и промолчала. Убрала ладони от скалы и опустилась на землю, привалившись спиной к своей рыси.

Я стоял и прикидывал.

К нашей деревне два прохода — южный и восточный. На каждый нужна стена метров двадцать в длину, два в высоту. Такими темпами — месяц на один проход, два на оба. Если Мирана раньше не свалится. Может, стоит делать комбинацию — каменное основание от Мираны, деревянный частокол сверху от Дамира. Надо обсудить с обоими, но Мирана сегодня выглядела так, будто её выжали и повесили сушиться. Завтра поговорю.

Я вернулся в деревню. У кухни Ирма раздавала утреннюю кашу — дети Жнецов сидели в ряд на бревне и ели из мисок. Красавчик тёрся у ног Ирмы, и бабка делала вид что не замечает, хотя миска с ягодами стояла подозрительно близко к краю стола.

Ника возилась у лазарета, раскладывала травы для просушки, Шовчик привычно лежал рядом. Ирма каждое утро гоняла девчонку с травами, и Ника впитывала как губка.

У третьего сруба стояла чужая лошадь. Худая и явно загнанная — бока в пене. Дамир поил её из ведра.

— Это чья? — спросил я.

— Разведчик вернулся, — парень с тревогой посмотрел на меня. — Тот молодой, из первой пятёрки. Пришёл полчаса назад, загнал коня чуть не насмерть. Сидит у Древа. Макс, похоже там что-то важное.

Я пошёл к Древу и ускорил шаг. Мы отправили их с месяц назад — в ближайшие населённые пункты, слушать и смотреть. Я каждый день думал о них — вернутся ли, что найдут, не нарвутся ли на что-нибудь. Неужели началось?

Коля сидел у корней Древа и жевал хлеб, который ему сунула Ирма. Рубаха в пыли, сапоги стёрты. Увидел меня и попытался встать — я положил руку ему на плечо и усадил обратно.

— Сиди. Ешь. Рад, что вернулся.

Парень кивнул и откусил хлеба. Руки подрагивали — то ли от усталости, то ли от чего-то другого. Я сел рядом на корень и подождал, пока он прожуёт.

— На дорогах неспокойно, Макс. Патрули появились. Стражу в крупных селениях удвоили, а ещё на каждой развилке застава, проверяют каждого. Раньше махнут рукой и иди, а сейчас допрашивают — кто такой, откуда, куда идёшь, что в мешке. Я два раза чуть не попался — пришлось врать что иду к родне в Рубежное.

Ага, засуетился Аларих, указания раздал, видимо. Любопытно.

— Что-то ещё слышал?

— Бароны нервничают. После арены всё перевернулось — никто не понимает, что случилось, но все чувствуют, что мир поехал. В таверне у развилки мужики рассказывали — Барон Красногорский удвоил гарнизон в замке и забрал половину стражи с дорог. В другой деревне слышал, что Король Аларих стягивает войска к столице. Зачем — никто не знает. Слухи разные — кто говорит война будет, кто говорит мятеж… А всё потому что людей на дорогах стало гораздо больше. Раскола-то всё! Нет! И никто не знает, что это ты, ха-ха. Представляешь? Там уже столько версий… Слышал, какая-то гильдия Звероловов из Драконьего Камня слухи пускает, что это именно они закрыли. В общем, торговцев стало больше везде, зверей видят всё реже и уже начали в зону заходить.

Вот тебе и закрыл Раскол… Хотят захватить зону и вырезать зверей? Этого точно нельзя допустить. Надеюсь, что всё не так, как кажется.

— Ладно, понял. Но почему ты вернулся?

Коля проглотил хлеб и тяжело выдохнул.

— Ох, Макс, не знаю, то ли это, о чём ты говорил… — он на секунду замер, затем кивнул. — В общем, я вышел на восточный тракт, дошёл до развилки у Гнилого ручья. Оттуда на север — до Рубежного, это деревня такая, домов сто. Остановился на постоялом дворе, назвался бродячим охотником. Два дня там пробыл, разговаривал с людьми, слушал. Обычная деревня — пашня, скотина, кузнец, трактир. Ничего особенного.

— Тогда зачем об этом говорить? И почему лошадь загнал? Рассказывай.

Парень замялся. Отложил хлеб и потёр шею.

— Потом я пошёл в лес. Было кое-что. Местные жаловались — кто-то повадился жрать дичь прямо в лесу. Три оленьих туши за последнюю неделю нашли. И якобы странно там всё. Я попросился посмотреть, они отвели.

— И?

— Мясо сожрано подчистую, Макс. Даже потроха. Кости раздроблены. Шкуры пустые валяются, будто из них всё вынули. Но самое паршивое — следы зубов на рёбрах.

Он посмотрел на меня и облизнул сухие губы.

— Я Зверолов может и молодой, но жизнь повидал. Хотя… Кто знает, наверное, ошибаюсь, тяжело в такое поверить. Но следы мне показались… какими-то слишком крупными для волка или медведя. И форма со-о-о-овсем другая. Как будто кто-то с очень сильными челюстями грыз эти рёбра. Кто-то… — он запнулся и посмотрел мне в глаза. — Местные говорят — какой-то мол зверь стихии Земли. Но клянусь своим огненным барсуком, следы похожи на человеческие. Как так, Макс? Я не знаю, связано это с этими Сухими или нет. Но мне стало не по себе, и я решил вернуться и доложить. Поэтому загнал коня.

Парень смотрел на меня и ждал.

— Правильно сделал, что вернулся, — сказал я. — И что не полез проверять сам. Молодец.

Коля выдохнул. Видимо, два дня гнал коня и думал — не зря ли поднял панику, не осмеёт ли его вожак за то, что сбежал от обглоданных оленей.

— Иди поешь нормально. Ирма даст горячего. Потом отоспись. Завтра поговорим подробнее — нарисуешь мне дорогу, покажешь, где деревня и где туши нашли.

Он кивнул, подобрал хлеб и пошёл к кухне. Я смотрел ему вслед.

Три туши за неделю, значит… И следы зубов, похожие на человеческие.

Совпадение это или нет, но всё же первая зацепка. Если в Рубежном сидит Сухой — значит проросло семя генерала? Или это сам генерал? Нет, генерал не стал бы так явно давать о себе знать. А вдруг просто какой-то псих решил жрать сырое мясо? Ну не настолько же, чтоб в лесу, да с шерстью. Надо ехать и проверять. И ехать придётся с Живым — волку нужна практика на живом Сухом, а не на болотном коте, который плевать хотел на Рёв.

Но сегодня ехать не получится. Хорст на подходе, Афина уже два дня лежит у Древа без движения. Уехать сейчас — значит пропустить роды, корабль и чёрт знает что ещё. Рубежное подождёт пару дней.

Корабль появился к полудню.

Хорст стоял на носу — чёрная борода развевалась, и капитан орал на команду, которая спускала мешки по трапу. Борт сидел низко — привёз много. Жнецы, под командованием Григора, побежали к берегу помогать с разгрузкой.

Она заняла два часа. Хорст привёз кучу всего: мешки с гвоздями, верёвки, грубую ткань, бочонок соли. Барут постарался. Тут же было несколько мечей и копий. Несколько мешков муки и бочонок масла — вовремя.

Вечером я заплатил капитану и сел рядом с ним у костра. Он жевал вяленое мясо и рассказывал.

— Барут передал — ближайшие два месяца помочь не сможет. Дела на юге, рынки трясутся чего-то там на Юге, торговцы нервничают. Барут вкладывается во что-то крупное, денег нет. Этот товар — последний. Дальше пока без него.

— Понял. Как там на волнах?

— Хреново, — Хорст оторвал зубами кусок мяса. — Моряки у меня крестятся перед каждым рейсом и плюют за борт. Слухи ходят — странные вещи творятся. Не на Юге, а у вас тут — в Железном. А в целом-то нормально, но мы народ суеверный, сам понимаешь.

Я кивнул.

— Рейс тяжёлый был?

Хорст поморщился.

— Ничего такого, с чем бы не справился.

— Хорст, — сказал я. — Сейчас рейсов больше нет. Поскольку жалование я выплатил, а корабли — мои, то у нас два варианта. Либо вы можете остаться в деревне, но на моих условиях, либо отправиться туда, куда захотите.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Туда, где эти ваши Сухие? Нет, Макс, у вас тут неплохо выходит. Да и мы поможем, чай не безрукие.

— Что ж, тогда слушай…

Я рассказал обо всех правилах деревни, включая то, что Григор назначен старостой и слушаться его нужно беспрекословно.

Хорст почесал бороду и посмотрел на меня…