Пока не стихнет снег

— Это к документам на дом?

Павел протянул руку, но не взял файл.

— Да. Положи пока сюда.

Она положила его рядом со своей папкой и занялась нотами. Через несколько минут спросила, не глядя на мужа:

— Ты куда спать пойдёшь?

— На диван. Ты в спальню.

Ей хотелось отдельной двери, даже если за ней будет холоднее. Она отобрала три тонких сборника и сложила на стуле. За стеной ветер тянул водосточную трубу; звук повторялся с неровными промежутками.

— Если будет холодно, здесь второе одеяло, — сказал Павел.

Анна кивнула.

Прозрачный файл лежал между ними. Конверт внутри был адресован Павлу по их старой городской квартире. Она узнала крупные буквы его имени, но рассматривать штемпель не стала. Ей хватало на сегодня чужих и своих бумаг.

Глава 4

Павел мог дождаться, пока она уйдёт спать, и убрать конверт.

В комнате стоял стул с её нотами; на спинку был перекинут синий шарф. Анна искала в телефоне последнее сообщение от дочери. Чужой экран освещал ей подбородок. Павел смотрел на прозрачный файл и представлял, как переносит его в кабинет, прячет в нижний ящик, утром забывает, потом выбрасывает вместе с ненужными счетами.

Он достал конверт.

— Мне надо тебе сказать про это.

Анна подняла глаза.

— Про что?

На конверте был логотип мебельной фабрики из Ярославля. Павел развернул лист. Бумага долго лежала сложенной; на сгибах проступили сероватые полосы.

— Тогда, с работой. Они меня взяли.

Она не протянула руку.

— Когда тогда?

— Когда мы ещё на Северной жили. Перед покупкой дома.

Анна выключила экран.

— Ты говорил, что не прошёл.

— Я отказался.

Она смотрела на письмо, теперь уже внимательно. Павел подвинул его ближе. В начале было обращение по имени и отчеству, внизу — подпись руководителя производства. Между ними помещалась вся несостоявшаяся жизнь: должность, оклад, возможность временно снять служебную квартиру.

Анна прочла до конца, потом ещё раз верхние строки.

— Почему?

— Испугался.

Это слово вышло легче, чем он ожидал. За ним можно было спрятаться: испугаться имеют право все. Он сразу почувствовал желание объяснить, насколько оправданным был страх.

— У них испытательный срок. Переезд, Вера маленькая. Здесь хотя бы всё было известно.

— Три месяца испытательного. Ты и здесь тогда на новом месте был.

Он молчал.

— Мы ходили смотреть квартиры, — сказала Анна. — Ты помнишь?

— Помню.

Они искали объявления, прикидывали дорогу до садика, Анна звонила знакомой преподавательнице из консерватории. Знакомая обещала узнать про часы в музыкальном училище. Павел знал, как она радовалась, и именно поэтому не признался после отказа. Сначала думал, что скажет через день. Потом фабрика ответила коротким пожеланием удачи, и у него появилась удобная фраза: выбрали другого.

— Ты мне ещё говорил, что я всё заранее придумала, — сказала она. — Что нельзя рассчитывать на предложение, которого нет.

— Я знаю.

— Нет. Ты помнишь слова. А я потом перестала туда звонить. Потому что мне было стыдно: столько всем рассказала, муж устраивается, мы переезжаем. Решила, что сглазила.

Павел с трудом удержался от «ты же не веришь». Она действительно не верила. Тогда он уверял её, что работу обязательно найдёт и здесь. Просил подождать ещё месяц, потом ещё один. Теперь письмо лежало между ними, и ссылаться на чужой отказ было невозможно.

— Прости, — сказал он.

Анна выровняла письмо на столе.

— Ты отказался за нас обоих. А меня ещё утешать тебя заставил.

Он помнил это утешение. Её ладонь на затылке, её уверенное «значит, не наше». Тогда она казалась ему удивительно сильной. Теперь в этом воспоминании появился его собственный поступок, и прежняя теплота стала почти невыносимой.

— Не хотел, чтобы ты считала меня трусом.

— Я считала тебя человеком, которому не повезло.

В комнате было слышно, как в печи сдвинулось полено. Павел встал и поправил его кочергой. Не потому, что требовалось: ему нужно было перестать сидеть под её взглядом. Анна ничего не сказала, но он почувствовал, что она узнаёт движение.

— Можешь сейчас печь оставить? — спросила она.

Он положил кочергу и сел.

Она долго гладила большим пальцем край бумаги.

— Я бы, может, сама не захотела ехать. Когда дело дошло бы до сборов. У меня здесь ученики. Мама рядом. Я могла отказаться. Но у меня этого выбора не было.

— Да.

Ему хотелось добавить про её маму, про Веру, про зарплату, которая после испытательного могла оказаться не такой большой. Он знал все доводы наизусть. Сейчас каждый выглядел попыткой опять доказать, что никто ничего не потерял.

— Почему сейчас? — спросила Анна.

— Потому что папку нашёл.

— А не нашёл бы?

Павел посмотрел на конверт.

— Не знаю.

Она коротко засмеялась, не весело.

— Хотя бы это честно.

Он понял, что сам ждал от признания награды. Не благодарности, конечно. Но какого-то смягчения, знака, что теперь они сдвинулись к лучшему. Вместо этого Анна положила письмо на его сторону стола и встала.

— Я пойду спать.

— Ань, там холодно.

— Мне сейчас надо быть одной.

Он не стал останавливать.

В спальне открылась дверца комода. Шаги, шелест ткани, потом закрылась дверь. Павел остался под белым светом фонаря.

В сорок пять лет он признался в одной лжи. От этого не исчезли другие годы. Он жил так, будто каждое его отложенное решение в конце концов растворится в общих хлопотах: ребёнке, ремонте, работе, болезни матери. Иногда растворялось. Когда Анна пыталась вернуть разговор, он называл её злопамятной.

Павел убрал письмо в конверт, конверт положил поверх файла. Прятать теперь было незачем.

Он застелил диван простынёй. Диван раздвигался с трудом; одну пружину давно пора было заменить. Павел принёс из кабинета старое кресло, придвинул его к краю, чтобы спать на широкой части и не выкатываться на пол. Потом остановился: здесь предстояло провести одну ночь, возможно две. Переделывать мебель сейчас не требовалось.

Ветер усилился. Водосточная труба стучала уже без пауз. Он слушал, не появится ли другой звук — треск стекла, удар сорванной ставни. Телефон показывал «нет сети». Сообщение Ирине, отправленное им после отключения света, тоже ждало.

Павел набрал короткий ответ Николаю с описанием ели и оставил его в очереди. Затем выключил экран.

Рядом с диваном лежала книга, которую Анна читала прошлым летом. На странице торчал кассовый чек. Он вытащил его, увидел покупки: хлеб, персики, салфетки. Дата была за три дня до её отъезда. Он вспомнил, как они ели персики на веранде, и не смог вспомнить, о чём говорили.

Её уход казался ему внезапным. Но в тот день она уже знала, где будет жить. Уже договорилась с коллегой о квартире. Уже складывала в голове вещи, которые возьмёт. Он спрашивал, спелые ли персики, и получил ответ.

Павел вернул чек на место.

Было почти одиннадцать, когда дверь спальни открылась.

Анна вышла в свитере, с одеялом и подушкой. Носки на ней были полосатые, толстые. Они когда-то покупали такие всем троим на рождественской ярмарке. Павел помнил только это и удержал воспоминание при себе.

— В спальне очень холодно, — сказала она.

— Ложись на диван. Я в кресле.

— Здесь можно на полу. Верин матрас можно принести...

— Под кроватью. Сейчас принесу.

Он сходил за тонким гостевым матрасом и расстелил его в другой части комнаты, ближе к внутренней стене, где от окна не тянуло. Анна положила подушку, проверила рукой пол. Потом села на матрас и расправила одеяло.

Павел подвинул к ней второе.

— Спасибо.

Это не было ни про письмо, ни про прощение. Он заставил себя услышать ровно то, что она сказала.

Анна легла лицом к стене. Павел убавил фонарь. Через некоторое время она спросила:

— Ты думаешь, мы там были бы счастливее?

— Не знаю.

— Я тоже.

На этом разговор закончился. Сначала Павел считал её дыхание, потом перестал. Он заснул под утро, положив руку на край дивана. Последнее полено ещё потрескивало в печи.

Глава 5

Утром Анна первым делом искала тапочки.

Рука нащупала под матрасом холодную половицу, свёрнутый носок, шнур от фонаря. Тапочек не было. Она вспомнила, что приехала сюда в сапогах, а свою домашнюю обувь забрала летом, и села.

Павел спал на диване. Одеяло сбилось у него на пояснице. Он лежал на боку, одной рукой прикрывая лицо от света, хотя света почти не было. Возле печи тлели угли. В комнате пахло нагретой пылью; дыхание не было видно, но холод уже забрался под матрас.

Анна натянула второй носок. Телефон показывал семь сорок. Тридцать один процент. Ни один значок возле вчерашних сообщений не изменился.

Она прошла на кухню за водой. Ведро было прикрыто крышкой, но само ведро стало заметно легче. Вечером они мыли посуду, умывались, сливали в туалет. Анна рассчитывала утром быстро согреть кастрюльку и вымыться. Расчёт выглядел теперь чрезмерно городским.

Она налила немного воды в ковш. Питьевая стояла отдельно, под столом, в двух целых бутылках. Их ещё почти не трогали. Анна осторожно поставила ковш на печную плиту и подбросила два сухих полена. Огонь занялся не сразу. Пришлось присесть, разложить угли кочергой, вспомнить движение, которому когда-то учил её отец.

Павел проснулся от скрипа дверцы.

— Я встану.

— Лежи. Уже сделала.

Он сел. Волосы стояли у него торчком, левый щёчный след от подушки тянулся к уху.

— Который час?

— Без двадцати восемь.

— Спала?

— Немного.

Он помолчал, видимо, собираясь сказать что-то о вчерашнем разговоре. Анна заметила это и отвела глаза к ковшу.

— Вода почти кончилась. Которая в ведре.

— В бане есть ещё две канистры. Я на зиму оставил пустые... — Он потёр лицо. — Нет, пустые. Принесу снег. Для туалета хватит.

— Не сейчас. Снаружи всё ещё сильно.

Они оба посмотрели в окно. За двойным стеклом снег летел горизонтально; ни ворот, ни машины не было видно. Ветер шевелил нижний край занавески, хотя рама была закрыта.

Павел проверил ручку, потом отступил.

— Сделаем овсянку?