Апокалипсис Демона

Сергей Патрушев

Апокалипсис Демона

Глава 1. Город, который меня ненавидит

Солнце Аэль’Тириэна не грело. Оно висело над шпилями из живого серебра и перламутра, преломлялось в хрустальных мостах, перекинутых через водопады, и рассыпалось на мириады холодных, равнодушных искр. Город пел. Это была не музыка, которую можно услышать ушами, а вибрация, проникающая прямо в кости. Тысячи голосов — от глубокого, утробного гула древних дубов, чьи кроны пронзали облака, до хрустального перезвона эльфийских шпилей — сливались в единую симфонию абсолютной, недосягаемой жизни.

Для Ксаля эта симфония звучала как погребальный звон.

Он стоял на границе Великого Леса, там, где магия эльфов заставляла гранитную дорогу плавно перетекать в переплетение живых корней. Его пыльные сапоги, сшитые из кожи неизвестного в этих краях зверя, казались грязным оскорблением на фоне этой стерильной, пульсирующей чистоты. На нем был простой дорожный плащ из некрашеной шерсти, под которым скрывалась легкая кольчуга, а на поясе висел меч с простой крестовиной — оружие наемника, лишенное всяких украшений. Обычный человек. Уставший, пропахший потом, дорожной пылью и дешевым элем из придорожных таверн.

Обычный, если бы не глаза.

Красные радужки, в которых не было белков, а лишь густая, запекшаяся кровь, выдавали его с головой. В них не отражалось ни величие Аэль’Тириэна, ни усталость долгого пути. В них плескалась вековая, выжженная дотла пустота. Демоническая метка. Клеймо, которое в землях людей вызывало страх и желание перекреститься, а здесь, в сердце перворожденных, источало чистое, дистиллированное отвращение.

Он сделал шаг на живую дорогу. Корни под его ногой едва заметно дрогнули, пытаясь отстраниться, сбросить чужеродную тяжесть.

— Смотри, куда ставишь свою человеческую падаль, — прошелестел голос, в котором не было ни капли тепла.

Ксаль медленно повернул голову. Справа, прислонившись к стволу ивы, чья кора отливала перламутром, стоял эльф. Высокий, неправдоподобно изящный, с кожей цвета лунного молока. Его волосы, белые как свежевыпавший снег, были заплетены в сложную косу, украшенную звенящими серебряными кольцами. Одет он был в тунику из паутинного шелка, которая, казалось, стоила больше, чем вся жизнь Ксаля.

Эльф не смотрел на него. Его взгляд был устремлен вдаль, на парящие сады, но угол его губ изогнулся в брезгливой гримасе.

— Твоя вонь оскорбляет Древо, — продолжил эльф, по-прежнему глядя в сторону. — В землях людей вы сжигаете своих мертвецов. Почему ты еще не в огне?

Ксаль не ответил. Он знал эту игру. Любое слово, любой жест защиты лишь подольет масла в огонь эльфийского высокомерия. Он просто обошел перворожденного, стараясь не коснуться его даже краем плаща. За спиной раздался тихий, мелодичный смех, похожий на треск льда.

Чем глубже он заходил в город, тем плотнее становилась стена презрения. Торговцы на площади, продающие плоды, светящиеся изнутри мягким золотом, демонстративно отворачивались, когда Ксаль останавливался у их прилавков.

— Почтеннейший, — обратился он к старику, чьи пальцы, казалось, были сплетены из древесных ветвей. — Мне нужен хлеб. И фляга воды.

Эльф-торговец медленно, с оскорбительной ленцой повернул голову. Его глаза, огромные и бездонные, цвета весенней листвы, скользнули по лицу Ксаля, на секунду задержались на его красных радужках и тут же остекленели. — Мы не обслуживаем мясную гниль, — произнес он на Общем языке, но с таким акцентом, что слова казались осколками стекла. — Иди к южным воротам. Там дварфы торгуют своим вареным камнем. Им плевать, чем ты дышишь, пока платишь золотом.

Ксаль молча достал из поясного мешочка три золотые монеты — целое состояние по меркам приграничных деревень — и положил их на прилавок рядом с караваем, покрытым румяной коркой.

Взгляд эльфа едва заметно дрогнул. Жадность была понятна даже перворожденным. Он медленно, двумя пальцами, словно боясь испачкаться, сгреб монеты. — Хлеб за две, — бросил он. — Воду найдешь в канаве.

Каравай полетел в сторону Ксаля. Он не стал его ловить, позволив хлебу упасть в дорожную пыль. Развернулся и пошел дальше, чувствуя спиной десятки взглядов. Они не просто ненавидели его. Они его изучали. Как изучают редкую, уродливую плесень, выросшую на стене в безупречной купальне. Для них он был не личностью, не врагом и даже не зверем. Зверь имеет право на ярость, на клыки. Ксаль для них был просто ошибкой природы, досадным сбоем в ткани мироздания, который по какой-то причине еще не стерли.

Он шел по главной артерии города — Проспекту Тысячи Огней. Мимо проплывали эльфы. Мужчины с походкой танцоров, женщины, чьи движения напоминали течение ртути. Они носили одежды, которые меняли цвет от настроения, украшения, в которых была заперта магия стихий. Дети — если эти вечно юные создания могли называться детьми — играли с живым светом, заставляя его складываться в фигуры драконов и фениксов. При виде Ксаля игры замирали. Матери инстинктивно, быстрее мысли, закрывали своих отпрысков полами плащей, словно его взгляд мог отравить их бессмертную кровь.

Он искал тень. Искал место, где песня города станет чуть тише.

Район, куда он в итоге вышел, эльфы называли Шепчущими Тенями. Для города перворожденных это была трущоба. Дома здесь не росли из земли, а были грубо привиты к скалам. Живое серебро стен потускнело, покрылось сетью серых прожилок. Водопады здесь были заключены в каменные желоба, и их рев больше не ласкал слух, а бил по вискам. Здесь жили те, кого эльфийское общество отторгло: полукровки, чьи человеческие гены проступали слишком явно, ремесленники, чьи руки огрубели от работы с металлом и лишили их магической чувствительности, и просто те, кто устал от вечности и сошел с ума.

И люди. Редкие, затравленные люди — наемники, воры, контрабандисты, нашедшие лазейку в защите города.

Здесь на него все еще смотрели. Но во взглядах не было божественного презрения. Только холодное, практичное предупреждение. «Я вижу тебя. Не трогай меня, и я не трону тебя». Это было почти дружелюбно.

Трактир «Сломанное Перо» вонял кислым пивом, жареным луком и безысходностью. Вывеска над дверью, когда-то бывшая живым деревом, давно умерла, ссохлась и теперь скрипела на ветру, роняя труху. Ксаль толкнул тяжелую дубовую дверь.

Внутри царил полумрак, разрезаемый лишь светом дешевых магических светляков, запертых в банках из мутного стекла. За грубыми столами сидела пестрая публика. В углу двое людей в ржавых кольчугах резались в кости, яростно шепча проклятия. У стойки, обняв кружку с чем-то густым и зеленым, дремал гном с бородой, в которой запутались опилки. За дальним столиком сидела компания эльфов, но это были не лорды с Проспекта. Их одежда была потертой, в волосах виднелась дорожная грязь, а взгляды были тяжелыми и пустыми. Изгнанники. Те, кто нарушил волю Великого Древа.

Ксаль подошел к стойке. За ней протирал стакан — настоящий, стеклянный, грубую человеческую поделку — трактирщик. Полуэльф. Его острые уши были изуродованы шрамами, а левая половина лица представляла собой маску из переплетенных древесных наростов — магическая болезнь или проклятие, которое эльфы не пожелали исцелять.

— Комната, — сказал Ксаль, кладя на стойку серебряную монету. — На три ночи. Еда. Горячая. Без твоего мнения о моем запахе.

Полуэльф накрыл монету своей узловатой рукой. Его глаза, один нормальный, карий, а второй — сплошной, черный зрачок без радужки, внимательно осмотрели Ксаля с головы до ног. — Третий этаж. Лестница в конце зала. Комната три. — Он кивнул на дверь за своей спиной. — Там нет окна. Зато нет и сквозняков от водопада. Ужин будет через час. Тушеное мясо. Крысиное, если тебе интересно. — Мне не интересно, — ответил Ксаль. — Главное, чтобы оно было мертвым.

Он забрал ключ — тяжелый, железный, что само по себе было оскорблением для эльфийской эстетики, где ключи должны быть из лунного света — и поднялся по лестнице. Ступени скрипели. Перила были липкими.

Комната три оказалась каморкой три на четыре шага. Голые каменные стены, узкая койка с тюфяком, от которого несло псиной и плесенью, и медная плошка для умывания. Потолка, по сути, не было — только скальный свод. Но здесь было тихо. Песня Аэль’Тириэна сюда почти не долетала, вязнув в камне и вони дешевой стряпни.

Ксаль запер дверь на тяжелый засов. Подошел к койке, сел. Пружины издали жалобный стон. Он стянул с головы капюшон, позволив волосам — черным, с редкой, преждевременной сединой на висках — упасть на лицо.

Он закрыл глаза.

Краснота его глаз была не просто цветом. Это была открытая рана. Демоническая кровь в его жилах не давала ему колдовать в привычном понимании — швыряться огненными шарами или призывать молнии. Она действовала иначе. Она была якорем. Там, где эльф касался магии мира, как касаются любимой женщины — нежно, трепетно, прося о благословении — Ксаль мог только рвать. Его сила была паразитической. Чтобы исцелить порез на своей руке, ему нужно было забрать жизнь у чего-то другого. Чтобы погасить боль, он должен был причинить вдвое большую боль миру вокруг.

Долгие годы он пытался это контролировать. Он научился выживать, не убивая. Научился быть тенью. Но его глаза всегда говорили правду. И мир отвечал ему ненавистью.

Он просидел так, вслушиваясь в шум трактира внизу, около получаса. Затем встал, подошел к двери и снял засов. Ему нужно было поесть. И ему нужно было узнать, зачем он здесь.

Спустившись вниз, он занял самый темный угол, подальше от людей и эльфов. Трактирщик — его звали Граш, как успел услышать Ксаль — принес ему деревянную миску. В ней плавало нечто серое в мутной жиже. Ксаль взял деревянную ложку и начал есть. Еда была отвратительной, пресной, но горячей. С каждым глотком пустота в желудке отступала, сменяясь свинцовой тяжестью.

Внезапно песня города изменилась.

Это случилось мгновенно. Гул водопадов не прервался, но в него вплелась новая нота. Низкая, вибрирующая, от которой заныли зубы. Магический светляк в банке над головой Ксаля мигнул и погас. Разговоры в трактире стихли. Гном у стойки проснулся и начал озираться. Даже люди в ржавых кольчугах перестали трясти стаканчик с костями.

Ксаль замер, не донеся ложку до рта.

Он знал это ощущение. Холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха. Ощущение взгляда в спину, когда за спиной никого нет. Древняя, первобытная тень легла на Шепчущие Тени.

В дверях трактира стояла фигура.

Она не вошла — она просто оказалась внутри, и воздух стал плотным, как вода. Это был эльф, но он не принадлежал к расе, которую знал Ксаль. Его кожа была не молочно-белой, а цвета пепла. Глубокого, холодного пепла погребального костра. Волосы, черные как обсидиан, не струились, а казались выточенными из камня. Он был одет в доспех, который выглядел как часть его тела — черные костяные пластины, растущие прямо из ключиц.

Но страшнее всего были его глаза. В них не было белков. Только два провала в абсолютную, космическую тьму, в которой медленно вращались осколки разбитых звезд.

Эльф из Шепчущих Теней, сидевший ближе всех к двери, попытался вскочить, но его тело словно обратилось в камень. Он рухнул обратно на лавку с деревянным стуком, его глаза были полны животного ужаса.

Пепельный эльф медленно обвел взглядом трактир. Его взгляд не задерживался ни на людях, ни на гноме. Он скользил по лицам, словно считывая их души, и отбрасывал их как ненужный мусор. Наконец, его бездна остановилась на Ксале.

Ксаль почувствовал, как его демоническая кровь вскипает. Каждая клетка его тела закричала об опасности. Это было не просто могущественное существо. Это была Бездна, принявшая форму.

Пепельный эльф сделал шаг. Пол под его ногами не скрипнул. Он подошел к столу Ксаля и остановился, нависая над ним. От него пахло озоном, старой кровью и пылью забытых миров.

— Выйдем, — сказал он.

Его голос не был звуком. Он возник прямо в черепе Ксаля, минуя уши. В этом голосе не было ни угрозы, ни приказа. В нем была лишь абсолютная, неизбежная констатация факта. Как «солнце взойдет» или «камень упадет».

Ксаль медленно положил ложку в миску. Он посмотрел в черные провалы глаз эльфа. Внутри него все сжалось в тугой узел. Инстинкт, отточенный десятилетиями побегов, требовал одного — вскочить, выхватить меч, прыгнуть в окно, раствориться в ночи. Любой город — это лабиринт. Любой лабиринт можно обмануть.

Но красные глаза Ксаля на секунду полыхнули ярче.

Он был сыт по горло. Сыт по горло косыми взглядами, шепотом, брошенным в пыль хлебом и трактирами, воняющими крысами. Он бежал от своей природы половину вечности, пытаясь стать ничем, лишь бы перворожденные оставили его в покое.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движение было плавным, но в нем чувствовалась стальная пружина. Он был на голову ниже пепельного эльфа, но сейчас, в полумраке «Сломанного Пера», он не казался меньше.

— Я не заказывал десерт, — тихо сказал Ксаль на Общем языке, глядя прямо в бездну.

Уголок губ пепельного эльфа едва заметно дернулся. Это нельзя было назвать улыбкой. Это было признание. — Ты заказал гораздо большее, демон. Ты пришел в Аэль’Тириэн. А этот город… он всегда ненавидит тех, кто ему нужен.

Эльф развернулся. Его доспехи издали тихий шелест, похожий на осыпающийся песок. Он пошел к выходу.

Ксаль посмотрел на свою недоеденную похлебку, на свои грязные сапоги, на тяжелую дверь трактира. Он подумал о мягкой постели в комнате с плесенью, о трех серебряных монетах, оставшихся в кошельке. О своей мечте — просто исчезнуть. Раствориться в каком-нибудь человеческом порту, наняться на гнилое судно и гнить там до конца дней, никому не нужный и не видимый.

Он глубоко вздохнул, втягивая запахи кислого пива и страха.

— Чтоб вы все провалились в Бездну вместе со своим городом, — прошептал он.

И пошел следом за пепельным эльфом в ночь, которая теперь принадлежала не Аэль’Тириэну, а чему-то гораздо более древнему и голодному.

Ночной Аэль’Тириэн был еще более невыносим. Песня города не утихла, но теперь в ней слышалась фальшь. Величественная симфония дала трещину, и сквозь нее прорывался диссонирующий, режущий визг. Магия перворожденных, обычно послушная и ласковая, сейчас корчилась в агонии. Живые мосты из ветвей судорожно подергивались, сбрасывая капли росы, похожие на слезы. Хрустальные шпили издавали тихий, тревожный звон.

Пепельный эльф шел по Проспекту Тысячи Огней. Огни — живые цветы-фонари, вьющиеся по стенам — при его приближении съеживались, их золотое сияние меркло, сменяясь болезненным, трупным багрянцем. Прохожие, еще недавно смотревшие на Ксаля с брезгливостью, теперь вжимались в стены, становясь частью теней. Эльфы замирали, роняя свои свитки и бокалы с лунным вином. Их идеальные лица искажались первобытным ужасом. Они знали, кто это. Или, точнее, их древняя, генетическая память вопила об опасности, которую невозможно победить ни стрелами, ни магией.

Ксаль шел в трех шагах позади. Он больше не прятал глаза. Он сканировал пространство. Искажение магии было настолько плотным, что его можно было резать ножом. Демоническое чутье рисовало вокруг пепельного эльфа ауру абсолютного нуля. Он не излучал угрозу, он излучал пустоту. Вакуум, который втягивал в себя саму реальность.

Они миновали район Шепчущих Теней, даже не взглянув на «Сломанное Перо», и углубились в часть города, которой не было на картах для туристов. Здесь архитектура теряла свою воздушность. Корни древних деревьев, переплетаясь, образовывали нечто похожее на ребра гигантского левиафана. Стены здесь были покрыты не мягким мхом, а черным, глянцевым лишайником, который пульсировал в такт сердцебиению земли.

Эльфы закончились. Исчезли даже полукровки. Здесь обитали только тени. Ксаль чувствовал на себе десятки взглядов из темных провалов в скалах, но эти взгляды были иными — любопытными, оценивающими. Наемники. Убийцы. Те, кто живет на самом дне пищевой цепи.

Пепельный эльфы вывел его к огромной пещере, вход в которую был занавешен корнями, с которых капала не вода, а густая, светящаяся желчь. — Входи, — прозвучал голос в голове Ксаля.

Ксаль откинул тяжелый корень и шагнул внутрь.

Внутри пахло озоном, раскаленным металлом и чем-то сладковатым, похожим на запах гниющих цветов. Пещера оказалась огромным гротом, свод которого терялся во тьме. Но тьмы не было. Грот освещался пульсирующим светом, исходящим от самого пола. Весь пол был выложен черепами. Тысячами черепов. Человеческими, эльфийскими, гномьими, орочьими и такими, которым Ксаль не мог дать названия — с тремя глазницами и костяными гребнями. Все они светились изнутри тусклым, багровым огнем.

В центре грота, на возвышении из черного обсидиана, стоял еще один эльф. В отличие от Пепельного, этот был облачен в мантию из паутины, которая, казалось, была сплетена из самой ночи. Его лицо было совершенным, пугающе красивым, но абсолютно лишенным эмоций, как у мраморной статуи.

— Ты привел его, Малек, — сказал Мраморный, и его голос прозвучал уже вслух — сухой, шелестящий, как перекатывание песка в часах.

Пепельный — Малек — коротко кивнул. — Он сопротивлялся. Но пришел. У него есть гордость. Это полезная трещина в броне.

Ксаль медленно обвел взглядом пещеру. Его правая рука легла на рукоять меча. Пальцы не сжимали ее, просто лежали — предупреждение. — Если это экскурсия в местный музей анатомии, — произнес Ксаль, кивая на светящиеся черепа, — то я пас. Предпочитаю живую компанию.

Мраморный эльф медленно повернул голову. Его движение было механическим, неестественным для гибкого тела перворожденного. Его глаза были закрыты серебряной повязкой. — Ты не в том положении, чтобы торговаться, Ксаль из Ниоткуда.

Ксаль напрягся. — Я не помню, чтобы представлялся. — Нам не нужно твое представление, — шелестнул Мраморный. — Твоя кровь кричит громче любого имени. Мы знаем, кто ты. Полукровка. Ошибка союза суккуба и отчаявшегося чернокнижника. Плод насилия и слабости.

Малек за спиной Ксаля издал тихий звук, похожий на скрежет камня.

— Ты пришел в Аэль’Тириэн, — продолжил Мраморный, делая шаг вперед. Обсидиан под его ногами не плавился, но покрывался инеем. — Зачем? Люди бегут из нашего леса, а не в него. Демоны тем более. Твой народ, Ксаль, обычно предпочитает жаркие пустоши, где можно безнаказанно жечь деревни. Что привело тебя в город, который тебя ненавидит?

— Ошибка навигации, — огрызнулся Ксаль. — И дешевое пиво. Я ищу тишины. Вы, ребята, звучите слишком громко.

Мраморный эльф улыбнулся. Это было страшное зрелище — идеальные губы разошлись, обнажив зубы, которые были острыми и черными, как у акулы. — Тишины? — переспросил он. — Ты стоишь в самом сердце бури, демон, и просишь закрыть окно, чтобы не дуло.

Он поднял руку. На его ладони лежал предмет, который заставил Ксаля забыть о мече. Это был кристалл размером с кулак, но он не имел граней. Он выглядел как кусок застывшего, абсолютно черного пространства, в котором билась живая, багровая искра.

— Ты чувствуешь это? — спросил Мраморный. — Чувствуешь, как дрожит Древо? Как плачет магия мира?

Ксаль чувствовал. С того момента, как вошел в город. Но сейчас, видя кристалл, он понял источник. Багровая искра внутри камня пульсировала в ритме, идентичном пульсации в его собственных венах. Демоническая сущность внутри него потянулась к кристаллу, как мотылек к пламени, вызывая во рту металлический привкус крови.

— Это Осколок Падения, — сказал Малек. Его голос впервые прозвучал вслух, и он был похож на обвал в горах. — Кусок темницы Древних Богов. Тот, кто его создал, ошибся. Замок дал трещину.

— Очень познавательно, — процедил Ксаль. — Я не священник. Исповедоваться не буду. — От тебя не требуется покаяние, — Мраморный сжал кристалл в кулаке. Багровая искра на секунду вспыхнула, залив пещеру светом, от которого светящиеся черепа застонали. — От тебя требуется работа.

— Я не беру заказы у говорящей мебели. — Ты возьмешь этот, — отрезал Мраморный. — Потому что мы — единственная причина, по которой ты еще дышишь.

Он разжал кулак. Кристалл завис в воздухе. — В Аэль’Тириэн идет Охотник, — произнес Мраморный. — Настоящий. Не те вырожденцы, что охотятся на контрабандистов ради забавы. Тот, кого называют Пожирателем Корней. Он идет за этим Осколком. И когда он придет, твой дешевый трактир, твои три серебряные монеты и твоя мечта о тишине превратятся в пепел. Пожиратель не смотрит на цвет глаз. Он пожирает саму материю. Аэль’Тириэн падет через три дня. Вместе с ним падут и человеческие королевства на севере. Будет только Пепел. Такой, как Малек.

Малек стоял неподвижно, и его пепельная кожа, казалось, сливалась с тенями.

— А я тут при чем? — спросил Ксаль. — Продавайте свои стекляшки кому-нибудь другому. Я не герой. Я даже не хороший человек. — Ты — демон, — сказал Мраморный. — А демоны — лучшие сторожевые псы во вселенной. Вы ненавидите порядок. Вы ненавидите свет. Пожиратель Корней — это абсолютный порядок. Он сожрет твою хаотичную кровь, Ксаль, даже не заметив. Но если ты встанешь на его пути… если ты защитишь этот Осколок… ты будешь драться с яростью загнанной в угол крысы.

Мраморный сделал пасс рукой. Из теней за его спиной выступила четвертая фигура. Ксаль инстинктивно отшатнулся, выхватывая меч. Лезвие со свистом рассекло воздух.

Фигура была закутана в рваные бинты, с которых капала густая, черная смола. Она пахла разложением и старыми библиотеками. Но когда она подняла голову, Ксаль увидел свое лицо. Те же черты. Тот же разрез глаз. Та же линия челюсти, выдающая упрямый, жестокий характер. Отличие было только в глазах. У этой копии они были не красными. Они были пустыми белыми бельмами, из которых непрерывно текла вязкая, светящаяся жидкость.

— Это то, чем ты станешь, если откажешься, — сказал Мраморный. — Пустой. Сосуд, который мы вывернем наизнанку, чтобы найти способ закрыть разлом без твоей помощи. Процесс будет… неприятным. И долгим. У тебя сильная воля. Ты будешь кричать месяц.

Ксаль смотрел на свою копию. На существо, в котором не было ничего, кроме бесконечной, всепоглощающей боли. Его демоническая кровь билась в висках, требуя атаковать, разорвать горло этому мраморному ублюдку. Но разум, холодный и расчетливый, кричал об обратном.

Он вложил меч в ножны. Звук металла о кожу показался в пещере оглушительным выстрелом. — Вы не понимаете, с кем говорите, — тихо сказал Ксаль, глядя прямо в серебряную повязку Мраморного. — Я не пес. И я не герой. Если я соглашусь, я делаю это не ради вашего гнилого леса. Я делаю это потому, что я — Ксаль. И я решаю, когда мне умирать.

Мраморный эльф медленно кивнул. — Справедливый торг.

Он протянул руку. На его ладони, рядом с черным кристаллом, лежал маленький серебряный медальон в виде разорванного круга. — Носи это. Пожиратель чует твою кровь за мили. Это скроет тебя. До поры.

Ксаль подошел. Его рука, потянувшаяся за медальоном, слегка дрожала. Не от страха. От ярости. Он взял холодный металл. Как только его пальцы коснулись серебра, демоническая метка на его ауре вспыхнула и погасла, словно задутый ветерком огонь. Он исчез. Для магии мира Ксаль стал просто уставшим человеком с грязными сапогами.

— Три дня, — сказал Мраморный. — Охотник придет к Корням Мира, под самый фундамент города. Там, где Древо пьет кровь земли. Будь там. Защищай Осколок. — А если я сбегу? — спросил Ксаль, сжимая медальон в кулаке так, что серебро впилось в кожу. — Мы найдем тебя, — прошелестел Мраморный. — И покажем тебе вторую часть экскурсии. Ту, где ты становишься частью пола.

Малек шагнул к выходу, кивком приказывая следовать за ним. Копия Ксаля из смолы и бинтов растворилась в воздухе, оставив после себя лишь запах озона.

Ксаль вышел из пещеры последним. Он остановился на краю обрыва, глядя на спящий, величественный Аэль’Тириэн. Город снова пел свою красивую, лживую песню. Мраморный и Малек исчезли, не прощаясь.

Ксаль разжал кулак. Серебряный медальон холодил ладонь. Он посмотрел на свои красные глаза, отразившиеся в гладкой поверхности металла.

— Город, который меня ненавидит, — прошептал он в ночь. — Теперь у меня есть три дня, чтобы полюбить его в ответ. Достаточно сильно, чтобы вспороть брюхо тому, кто придет его жрать.

Он спрятал медальон под рубаху, прямо на кожу, где он тут же нагрелся, сливаясь с телом. Затем поправил перевязь меча и начал долгий спуск по скале вниз, в лабиринт Шепчущих Теней. Ему нужно было выспаться. Завтра предстояло много работы. Работа, которая начиналась с того, чтобы перестать быть тенью и снова стать тем, кого все боятся.

Трактир «Сломанное Перо» встретил его привычной вонью. Ксаль прошел мимо стойки, проигнорировав удивленный взгляд полуэльфа Граша — видимо, тот уже списал постояльца в расход. Поднялся в свою каморку. Он сел на край койки, с которой взметнулось облачко пыли. Сунул руку под матрас и достал оттуда то, что берег на самый крайний случай. Не золото. Не кинжал.