Нежный Цветок

После той ночи исчезновения меня и Ильхам перевели в общую спальню, предназначавшуюся для девочек из менее состоятельных семейств, поэтому у меня возникла возможность быстрее сойтись со своими будущими подругами по забавам.

Однажды, когда мы обедали в столовой, туда вошла группа девочек, которые были одеты совершенно одинаково и вели они себя тоже как-то одинаково, будто, копировали друг друга, что меня и заинтересовало. Их привела учительница и усадила за отдельный стол.

Да, как это ни странно, наш медресе, хоть и считался официально мусульманским учебным заведением, и, тем не менее, нас обучали помимо традиций ислама и некоторым европейским обычаям и даже языкам западного мира. Это был самый лучший медресе во всём Иране, к тому же сюда стремились и девочки из Турции и виднейших семейств Азербайджана и Курдистана.

Создавалось впечатление, что, воспитывая интеллектуально развитых мусульманок, Тегеран не хотел «ударить лицом в грязь» перед Европой и теми, кого называли «неверными». Была ли это всего лишь уступка Востока или дань моде, никто из нас не задумывался. А, возможно, желание привлечь на свою сторону как можно больше сомневающихся. Ведь образованная во всех отношениях женщина ислама могла вызвать симпатии самых заядлых скептиков и исламоненавистников.

На Востоке не принято принимать пищу за высоким столом. У нас существуют специальные столики на низких ножках, и мы делаем это, сидя на полу или подушках. Однако в медресе г-жи Паниз для приёма пищи предназначались лишь высокие столы и такие неудобные сиденья под названием «стулья».

Кто это? - спросила я Ильхам, указывая на группу вошедших в столовую воспитанниц.

Они предназначены для того, чтобы стать прислугами в богатых домах Ирана, а также часть из них будет калфами в известных гаремах Арабистана, - произнесла Ильхам.

А кое-кто из них станет наложницами в этих гаремах, - сказала Махназ, искоса поглядев на девушек.

Я поморщилась:

Значит, их начнут дрессировать для своих господ. О, Аллах, они смотрятся жалкими марионетками. Никто никогда не заставил бы меня выслуживаться перед каким-нибудь идиотом и ублажать его.

Девочки, а если это — любовь? - спросила впечатлительная и склонная ко всяческим сентиментальным глупостям Ферешта.

Ерунда! Никакой любви не существует! - фыркнула я, - Только дураки выдумали это никчёмное чувство

Вот подожди, Гюль-че-чек, Нежный Цветочек, вот полюбишь, тогда посмотрим на тебя. Будешь целовать его стопы, чтобы он только посмотрел в твою сторону.

Ни за что! - я показала язык Фереште, а она, сощурившись, погрозила мне пальцем:

Вот посмотрим!

Я ещё раз посмотрела на девочек, и мне по-настоящему стало жаль их. Нет уж, я никогда не буду такой безвольной, как они!

….Да, моим проказам по-прежнему не было счёта. В один день, например, я раскидала по классу крошки, которые оставались у меня каждый раз после приготовленных Ясмин бутербродов, зато во время уроков г-жа Махназ не могла отбиться от надоедливых мух и шершней, которые вились по классу туда-сюда и то и дело, норовили присесть то на стол учительницы, то на носы учениц.

Меня раздирал дикий хохот, когда я наблюдала за этим представлением, но я, как истинная актриса, корчила из себя недовольную особу, морщилась при виде летающих вокруг насекомых.

Это же недовольное выражение лица было и у самой г-жи Махназ во время урока, только в отличие от меня оно у неё было не наигранным.

- Кыш! Кыш! Иди отсюда! Шайтан вас всех раздери, - ворчала сквозь шёпот учениц г-жа Мехназ.

Было множество шалостей, за которыми стояла я и мои подруги по медресе, следовательно, мы так и остались безнаказанными. В другой раз я, Ферешта и Рошанак сговорились поставить с вечера кувшины с молоком в спальню, предварительно прикрыв их простынями. На следующий день Ясмин, как всегда, позвала меня работать на кухню, чтобы помочь ей, а заодно и поболтать о всяких пустяках.

Как мы и предполагали, молоко закисло, а на следующий день после ужина всем девочкам и зануде Зухре, в том числе, принесли прокисшее молоко. Правда, наша «великолепная пятёрка»: я, Махназ, Ильхам, Ферешта и Рошанак, наслаждалась свежим парным молоком, которое нам принёс молочник Хабир-абу в отдельном горшке. Мы видели, как недовольно морщились девочки, отведав каждая свою порцию «молочного снадобья», подмигивали друг другу, дескать, нам была известна какая-то тайна. А потом театрально морщились и громко заявляли во всеуслышание:

- Ох, какая же это гадость пить кислое молоко вместо свежего! И куда смотрит уважаемая г-жа Паниз, ведь мы – такие неженки и белоручки.

Номер снова проходил «на ура». И это, не считая выкрашенных в белый горошек столов и стульев в одной из классных комнат! Старая помощница Ясмин-апы, Зиба-апа, только руками разводила.

О, Аллах! Ураган, а не дети. Вот увидите, прилетят за вами ещё шайтаны. Вот выйдите замуж, достанется вам от свекровок!

Но были и трогательные моменты, которые я, уже спустя столько лет вспоминаю с теплотой и нежностью. Например, уроки ковроткачества у нас в медресе вела г-жа Марьям. Это была очень хрупкая женщина с нежным лицом, таким нежным, что мне иногда казалось, ещё немного, и её кожа засияет, словно Солнце над дворцом шаха. Я помню, у неё был тихий голосок, который был способен усыпить человека, но, тем не менее, я старалась внимательно вслушиваться в то, что она говорила.

Она так доходчиво и красиво говорила о сочетании цветов и переплетении нитей, что я невольно загорелась идеей собственными руками выткать настоящее произведение искусства, хотя раньше совсем не замечала в себе способности видеть красоту.

В классе на стенах висели небольшие ковры с изображением птиц, пейзажей, цветов, фруктов и даже сценок из жизни крестьян. Я помню, как впервые, оказавшись в классе для уроков ковроткачества, задала единственный вопрос, который никто никогда не задавал г-же Марьям.

Это Вы сами сделали? - спросила я её, - своими руками?

Сначала она, казалось, была озадачена, затем даже смутилась и едва слышно ответила:

Да. Когда-то я обучалась этому мастерству у своей тётушки и ткала ковры, которые поставлялись на продажу в Багдад и Исфахан до тех пор, пока наша семья не разорилась, и я не оказалась здесь в стенах этого медресе, иншалла.

Смущение её ещё усилилось, когда она заметила, что все девочки, присутствовавшие в классе, с интересом слушали её столь короткий рассказ.

Простите, я отвлеклась, - спокойно произнесла г-жа Марьям, - продолжим наш урок.

Нет-нет, пожалуйста, расскажите о себе, Марьям-джан, - сказала я.

Это могло показаться дерзостью, однако Марьям-джан из-за своей скромности, незлобливости и мягкости совсем не заметила ничего такого в «моём поведении».

В другой раз, - возразила она и перешла к теме урока.

Эта учительница вызвала во мне сочувствие и уважение. Но уважение возникло не за напористую силу, а в ответ на тот душевный отклик, который она смогла вызвать во мне. Я почувствовала ту душевную теплоту в её сердце, которой я была лишена многие годы моего детства и юности....

…..Да, ковроткачество мне давалось с большим трудом: то руки, казалось, совсем не слушались меня, то нити плелись совсем не так, как нужно. Однако симпатия, возникшая между мной и этой хрупкой женщиной, сделала невозможное. Постепенно азы этого искусства начали постигаться мной шаг за шагом до тех пор, пока я не добилась совершенства.

В один прекрасный день я развернула перед г-жой Марьям вытканный своими собственными руками ковёр. Для того, чтобы завершить его, я приходила в мастерскую в вечернее время и несколько часов проводила там в сумраке четырёх стен, занятая переплетением нитей. Так как в нашей маленькой группе я считалась лидером, мои подруги тоже заразились от меня ковроткачеством. Но в отличие от меня все четверо: Ильхам, Ферешта, Махназ и Рошанак решили сплести ковры, чтобы похвастаться перед многочисленной роднёй. И только я одна хотела подарить свою работу нежной и хрупкой, но в то же время сильной духом Марьям-джан.

Каково же было удивление и изумление присутствовавших в классной комнате девочек, включая и саму г-жу Марьям, когда неожиданно перед ними возникла целая поляна цветов, состоявших из разноцветных нитей.

О, Аллах! Как красиво! - воскликнул кто-то из учениц, - Гюль-че-чек, Нежный Цветочек, где ты это взяла?

Нигде. Я сделала это своими руками, - ответила я.

Не может быть! Ты не умеешь ткать ковры.

Подозрительная Фирузэ сощурилась, решив понаблюдать за моей реакцией. Я бросила на неё полный упрёка взгляд.

Этому невозможно научиться, - настаивала на своём Фирузэ, - во всяком случае, невозможно так искусно сплести, даже узелков нигде не видно. Тебе, наверное, привезли ковёр из дома, а ты решила выдать его нам за свой труд.

Ещё бы немного, и я ударила бы эту длинноногую выскочку.

«Невеста не умеет танцевать, а говорит, пол кривой», - сказала Марьям-апа, всё ещё восхищённо глядя на произведение моих рук, - Девочки, всему можно научиться, нужно лишь проявить старание и настойчивость. Так утверждала моя бабушка, и она была права.

Так Вы верите, что это я сама сделала? - спросила я, обратившись к учительнице.

Верю, - произнесла Марьям-апа.

Я с уважением посмотрела на учительницу.

Подари это тому, кого ты полюбишь, - зардевшись до корней волос, сказала она.

Я дарю Вам, Марьям-джан.

Я видела, как щёки учительницы запылали.

В твоей жизни ещё появится тот, кого ты полюбишь всем сердцем.

Я люблю бану, дядю Махсуда, Бехруза и Махсу, хотя она и вредная.

Марьям-джан улыбнулась:

Я говорю о другой любви, Гюль-че-чек.

Глупости всё это! Все мужчины — сплошные эгоисты. Пожалуйста, ради Аллаха, не отказывайтесь от моего подарка. Я вложила в него всю свою любовь, которую Вы раскрыли во мне. Это — любовь к красоте.

Ну что ж, благодарю тебя, Гюль-че-чек. Это действительно очень красиво, - сказала учительница, - я отвезу твой подарок в свой дом, чтобы он согревал моё сердце.

Наверное, я навсегда осталась в памяти Марьям-джан.

…..Помню, однажды мы все впятером гуляли в саду медресе, закусывая бутербродами, которые приготовила для меня Ясмин-апа. Мы сели на скамью поболтать подальше от той части здания, где находился класс философии. Учитель был очень строгим и нудным человеком, поэтому мы в свободное время старались держаться от него подальше.

Помню, Ильхам как-то лукаво подмигнула мне и вытащила из своего мешочка для сладостей, которые мы часто брали с собой в сад, изящную фарфоровую чашечку для кофе. На чашечке была изображена мечеть в лунную ночь.

Я знала, такой кофейный набор, состоявший из шести чашек с блюдцами и одного фарфорового кофейника, а также ложек для размешивания кусочков сахара, был единственной именной вещью во всём Иране. Он считался одной из ценностей в нашем доме. Я часто любовалась картинками лунной восточной ночи, особенно, когда бану подавала на обед кофе с мускусом. Когда-то этот удивительный кофейный набор был в моём родном доме, но после долгих странствий мама решила подарить его тёте в качестве благодарности за все её заботы о нас. Я удивилась, когда Ильхам показала мне чашку из набора.

Откуда у тебя чашка? - спросила я.

Из этого старого дома. Я прихватила её, потому что она мне очень понравилась.

Я объяснила Ильхам, что в моём родном доме были точно такие же чашки, только их было шесть.

Ильхам, проси всё, что хочешь, но ради Аллаха, подари мне эту чашку, - взмолилась я.

Я помню, какого сожаления был полон взгляд Ильхам в тот день, направленный на чашку и блюдце с мечетью в восточную ночь.

Она тяжело вздохнула и ответила мне:

Мне ничего не нужно от тебя, Гюль-чен-чек, если тебе так дорога эта вещь, возьми её, я дарю.

Я взяла чашку и блюдце и была очень благодарна Ильхам за её щедрость.

Но в тот день я так и не смогла понять, как эксклюзивная вещь из нашего фамильного кофейного набора попала в дом незнакомого мне Бехмана. Я также не могла понять, как алмаз на его чалме мог попасть к моей маме, ведь я была уверена, что камень на фотографии и в моей шкатулке был одним и тем же.

Долгие годы эти загадки не давали мне покоя.....

Глава 4

«Ясновидец из Медины»

«Я видел мир,

Но всё, что в нём нашёл — ничто,

И слух мой слышал, и мой глагол — ничто;

Всё, что от края и до края обошёл — ничто,

Всё, что нашёл и потерял я — всё ничто.....»

(Омар Хайам, персидский поэт).

…..- Гюль-че-чек, Гюль-че-чек! Нежный Цветочек! Поторопись, твой жених Арман и его почтенный отец г-н Джамшид, пришли.

Мой жених?

Азар раздражённо посмотрела на меня.

О, Аллах, поторопись, Гюль-че-чек, не мучай меня своими глупыми вопросами. Ты должна предстать перед гостями в очень презентабельном виде. Ну, же, девочка, не будь растерянной, как овца. Тебе нужно лишь мило улыбаться и подать гостям кофе. Всё уже готово, госпожа попросила меня разыскать тебя. Беги в дом, зайди с чёрного входа и надень самую красивую розовую чадру.

Но тётя ничего не говорила мне о смотринах, - меня возмутило до глубины души, что бану даже не предупредила меня ни о каком женихе, зная моё негативное отношение к браку. Я ведь не вещь и никогда не вела себя, как безмолвная покорная рабыня, несмотря на то, что бану поощряла подобное качество в девушках.

Азар упёрла руки в бока, её огненные глаза метали искры.

Здрасьте, пожалуйста! Разве тебе неизвестно, Гюль-че-чек, что любая девушка рано или поздно выходит замуж. Не раздражай-ка меня, иди быстрее в дом, а то бану с меня шкуру спустит!

Я вышла из хлева, облегчённо вздохнув от того, что Азар не догадалась, что я хотела полакомиться сливками и творожной массой, постаралась придать своему лицу спокойное и немного гордое выражение и направилась к дому.

Ближе к заднему входу в дом, о котором мне говорила тётя Азар, удары моего сердца стали реже, успокоившись, я услышала чьи-то голоса. Прислушавшись, я различила один женский и несколько мужских голосов. Я не поняла, о чём они говорили, мне пришлось остановиться и отдышаться.

«Чёрный вход» обычно использовался для доставки товаров в дом или для приятельниц бану, которых дядюшка не выносил из-за чрезмерной болтливости.

Мы, дети, использовали эту дверь, о которой в доме, кстати, знали все вплоть до ленивого кота, чтобы избежать наказаний за какие-то шалости или проделки. Он выходил к речке, таявшей в ивовой рощице, поэтому в случае чего можно было всегда укрыться там.

Я увидела, как из кухни меня поманила бабушка Гюльзар. Она считалась самой старшей в доме, её все уважали, потому что, во-первых, она была матерью дядюшки Махсуда, хозяина дома; а во-вторых, Гюльзар-джан была очень доброй и мудрой женщиной, знавшей множество притч и сказаний.

- Гюль-че-чек, Гюль-че-чек, иди скорее, тебе нужно переодеться в розовое платье, чтобы понравится гостям.

- Розовое платье? - удивилась я.

- Хуршид на прошлой неделе заказала его у портнихи.

Я поморщилась:

- О, на мне и так неплохое платье.

- Но тебе нужно выглядеть ослепительно, чтобы очаровать жениха и понравиться его матери.

- Глупости, бабушка! Я даже понятия не имела, что сегодня придёт мой жених, а вырвалась сюда лишь на несколько дней на каникулы.

Бабушка только махнула рукой на мои резкие несдержанные выпады.

Знаю, знаю, Нежный Цветок, тебе нужно как можно быстрее переодеться и отнести гостям кофе, - ответила бабушка, подмигнув мне, - Возможно, на жениха, выбранного Хуршид, ты и не обратишь внимание, но второй гость тебе непременно понравится.

Второй гость? - удивилась я.

Он необычно выглядит, у него светлая кожа и голубые глаза, и ещё его волосы такого же цвета, как колосья пшеницы.

Несмотря на то, что описание бабушки Гюльзар было необычным и могло заинтересовать меня, я пожала плечами, тем самым демонстрируя своё равнодушие ко всему происходившему. Должно быть, бану оказалась бы не в восторге от моего поведения, но она хлопотала в гостиной, и у меня были развязаны руки.

Наверное, кто-нибудь из приезжих, - пренебрежительно предположила я и начала подниматься по лестнице на второй этаж, чтобы, наконец, облачиться в свой новый наряд.

Платье, действительно, было восхитительным, и, как мне показалось, оно ещё больше придало живость и румянец моему лицу. Увы, его пришлось покрыть чадрой; правда, в тот день я была только рада этому. Больше всего в тот момент мне хотелось зарыться в груду песка, чтобы обо мне все забыли.

Обычно девушки в такие минуты начинают терзать сестёр помладше, которые могли беспрепятственно входить в гостиную и видеть гостей, в том числе и жениха, окружённого сонмом неугомонных родственников.

Ой, скажите, а он красивый — терзались они вопросами.

Сестрицы наигранно смущались, делая важный вид:

Он страшен, как Шахмиран — царь змей, и ещё стар и суров, - при этом младшие сестрицы, которым обычно по возрасту не полагалось носить чадру, корчились от смеха, а невесты на выданье хмурились и утирали слёзы.

Я видела, как Махса со стороны наблюдала за мной, но я держалась слишком отчуждённо, чем вызвала её нескрываемый интерес. Я знала, Махса в отличие от меня очень хотела выйти замуж.

Угощенье на столе, - сказала она, - если хочешь, я помогу тебе.

Я-то знала, Махса мечтала позаигрывать с гостями, чтобы подцепить жениха. Аромат кофе смутил меня, Махса шла следом за мной и несла огромное блюдо с творожными шариками с изюмом и миндалём. Берусь поспорить, она «строила глазки» всем мужчинам, находившимся в гостиной.

О, Аллах! Как неудобна чадра! Однако я была счастлива, что она на мне, потому что гости не должны видеть мои горящие глаза, хотя....ну и пусть видят! Я присмотрелась.

Помимо бану и дяди Махсуда за столиком для гостей сидели две женщины и трое мужчин. Одна из женщин была в возрасте, она сидела, всё время опустив глаза, будто, происходившая за столом беседа её вовсе не касалась. Иногда она брала с большого блюда орешки, запечённые в меду, и гостиная наполнялась хрустом.

К моему удивлению вторая женщина была совсем молода, чуть старше меня, совсем не наших краёв. У неё были светлые волосы, черты лица выдавали в ней жительницу Европы. Когда она кивала головой, то огромные серьги из какого-то редкого драгоценного минерала буйно танцевали в её ушах, будто, они были живыми. На её стройном теле было красивое платье цвета миндаля, которое сильно оголяло её тонкую стройную шею и плечи, и я, увидев это, смутилась. У нас было не принято, чтобы женщина выставляла на показ свою грудь. Слава Аллаху, чадра скрывала краску смущения на моём лице.

Молодая женщина оживлённо кивала в ответ на слова дядюшки и даже что-то говорила на языке «фарси», но я с трудом её понимала из-за акцента. Хотелось бы мне тоже быть такой свободной и раскованной, как эта юная женщина в красивом нескромном платье, но бану Хуршид строго следила за соблюдением традиций ислама.

Из мужчин за столиком сидели дядюшка Махсуд в шикарном зелёном халате, который он носил лишь по праздникам или в особо значимые для него дни. Второй был пожилой господин в голубой чалме с зоркими глазами, наверное, людям становилось не по себе от его острого взгляда. Третьим был молодой иранец в дорогом, как и на пожилом господине, халате. Видно было, что он занимал какое-то положение в обществе. У него была смуглая кожа, кудрявые волосы, выставлявшиеся из-под чалмы. Над губами едва-едва пробивались усы. Молодой господин тоже казался отстранённым от беседы, иногда он прикладывался к молоку, поданному слугами и думал о чём-то своём.

Внимание моё привлёк третий человек. Это был тоже молодой господин по виду иностранец, одетый в модный костюм, какие по-видимому носили в далёкой Европе. Он был, как никто, красив, но какой-то особенной красотой. Кожа его была смуглой, но, скорее всего, от Солнца Ирана, которое она уже успела впитать в себя, у него были большие миндалевидной формы глаза цвета погожего неба, прямой нос, какой я видела на картинках в старых книжках по истории древнего Рима и Греции. Дуги бровей не сходились к переносице, как у большинства моих соотечественников, но были красивой формы, как и губы. Волосы цвета высохших пшеничных колосьев, как и говорила бабушка Гюльзар, были коротко острижены и зачёсаны на затылок.

Я тотчас вспомнила свой сон из детства, в котором видела юношу с точно таким же лицом, а няня Амина уверила меня тогда, что это сам архангел Джабраил пришёл ко мне, чтобы передать мне весть.

И только в тот момент голубой алмаз моего перстня, который я украдкой надела на средний палец своей левой руки камнем вовнутрь, обращённым к поверхности ладони, дал о себе знать. Я хотела, чтобы перстень, как талисман, был со мной в день моей помолвки, раз отец и мама ушли в рай и не могли быть рядом со мной в такой важный для меня день. Я ощутила сильное жжение от алмаза, такое сильное, что отдёрнула руку, и поднос с кофе и чашками выпал из моих рук, забрызгав частично гостей и дорогой персидский ковёр на полу.

О, Аллах! Это был настоящий позор. Неловкость будущей невесты могла окончиться катастрофой и бросить тень на её родню.

Я плохо помню, что происходило дальше. Кажется, бану грубо отчитала меня.

Как ты рассеяна, Гюль-че-чек! - как сквозь какую-то пелену, слышала я её громкий голос.

За моей спиной раздался раскатистый смех Махсы, впрочем, тётя её быстро приструнила, отправив на кухню за служанкой. Помню, как она натянуто улыбнулась гостям, извинилась перед ними за мою оплошность. Я видела, что молодой иностранец улыбнулся в ответ, несмотря на недовольство остальных гостей.

Конечно же, он смеялся надо мной и над моим дурацким положением. Из-под чадры, посмотрев на его цветущий, как мне показалось, самодовольный вид, я едва не бросила ему со всей злостью и сарказмом: «Павлин!», но какая-то сила, (возможно, страх перед наказанием бану и сплетнями в ауле), удержала меня от этого опрометчивого поступка.

Затем тёте пришлось из вежливости представить меня гостям, хотя я заметила, она делала это без особого удовольствия.

- Моя воспитанница Гюль-че-чек, - произнесла бану, кивнув в мою сторону, - не судите строго, девочка — сирота, мой муж приходится ей родственником, а я по доброте души приняла её, как дочь. Но я остаюсь ею довольна, - соврала бану, - отец Гюль-че-чек принадлежал к уважаемому в Иране семейству.

Я поклонилась гостям, как и полагалось.

- Г-н Джамшид и г-н Арман входят в совет шаха, - произнесла бану, представив мне двух гостей иранцев. Пожилой и молодой господин кивнули мне, ответив на слова хозяйки дома.

Я была растеряна, потому что служанка сновала по гостиной, стараясь собрать осколки фарфора.

- Г-н Александр со своей невестой г-жой Марией из далёкой России. Они путешествуют по Персии и являются друзьями г-на Армана, - сказала бану, почтительно поклонившись двум молодым иностранцам.

- Да, мы изучаем ваш язык, обычаи, культуру, вот и напросились в гости, - произнёс «архангел Джабраил» из моего давнего сна.

У него был приятный голос, и надо отдать ему должное, язык «фарси» он знал хорошо. Однако мне так захотелось убежать отсюда и провалиться сквозь землю под их испытующими взглядами. Хвала Аллаху, на мне была чадра, и никто не явился свидетелем моего внутреннего конфуза. Мария скомкала салфетку, с отвращением посмотрела на уродливые бурые пятна кофе на её платье и с иронией заметила:

- Очень жаль, что невесты из вашей страны носят чадру, и нельзя видеть их лиц.

- Присядь с нами, Гюль-че-чек, - пригласила тётя.

Я понимала, её слова были сказаны не от чистого сердца, а то, что полагалось говорить по этикету, поэтому мне пришлось принять предложение бану и сесть на отведённое мне место, несмотря на то, что душа моя рвалась далеко отсюда, от моего позора и от пристального взгляда незнакомца.

Я до боли сжала свой горячий голубой алмаз. Когда тебе пятнадцать лет, не так-то просто держать себя в руках и прикидываться смирённой овечкой, в то время, как в твоей груди горит огонь.

С одной стороны, я не находила себе места из-за пролитого по неосторожности кофе. С другой, я надеялась, что помолвка не состоится. Я покосилась на вставшего из-за стола дядю Махсуда и отца моего будущего жениха, которые уединились в соседней комнате, чтобы прийти, наконец, к обоюдному соглашению.

Я слышала, Вы учитесь в престижном во всей Персии медресе? - спросила Мария, обратившись ко мне (тётя предложила ей сменить испорченное платье на наше мусульманское) и теперь она попивала поданный слугой кофе в подаренном ей бану голубом платье, оно выглядело намного скромнее, чем первое. Кажется, она успокоилась после инцидента.

Да, - ответила я.