Нежный Цветок

В Иране таких аулов, как Исхан, где мне суждено было прожить в течение долгих лет, множество; все они разбросаны друг за другом на территории горного плато – какое-то селение ближе от остальных, какое-то – дальше.

Я помню свежий чистый горный воздух, которого так не хватает в городах, утопающих в пыли. Однако города хороши тем, что там много садов, засаженных прекрасными цветами и фруктовыми деревьями. Какое же от них исходило благоухание!

Горные аулы не такие. Они, словно фасоль, разбросанная вдоль хребтов. Воздух в той местности на самом деле так чист и прозрачен, что глазами ты можешь уловить его малейшее дрожание. Недаром здесь живут долгожители, которые пьют чистую воду и дышат этим воздухом.

В тот день, когда мы с няней приехали в аул Исхан, Солнце уже стояло довольно высоко, и было жарко, хотя впоследствии, я узнала о том, что ночи были довольно холодными из-за близости гор, покрытых толстыми ледниками.

Тётушка Хуршид встретила нас радушно, как и полагается восточной женщине, по обычаям, заповеданным нашими предками встречать своих родственников, хоть и дальних. К тому времени бану Хуршид исполнилось тридцать пять лет, она выглядела солидно в красном узорчатом чаршафе. Смуглое лицо её своею формою напоминало луну, взгляд глубоких чёрных глаз был добрым и в то же время решительным. Семейство бану считалось уважаемым в ауле, поскольку муж тётушки Махсуд входил в совет старейшин Исхана.

……Впервые я увидела дядю Махсуда после намаза. Он вышел из своей комнату в то время, когда служанки переносили наши вещи из повозки в дом. Увидев меня, всю удручённую от горя, дядюшка подошёл ко мне и подмигнул, улыбнувшись при этом доброжелательно и величественно, как мне тогда показалось.

- Ты и есть та самая Гюль-че-чек, о шалостях и проделках которой так долго со слезами рассказывала мне Хамиз-апа? – спросил дядя.

Мне оставалось лишь кивнуть, поскольку голова моя была занята другим.

- Простите, дядя, я, наверное, совсем негодная девчонка, так как своими идиотскими выходками я доводила бану до слёз. Она, наверное, написала Вам, чтобы Вы ни в коем случае не принимали в своём доме меня.

Я опустила глаза в пол, потому что ждала, что дядюшка Махсуд недовольно хмыкнет и начнёт распекать меня при всех домочадцах за моё прошлое поведение. Я очнулась от горького смеха, раздававшегося над моей головой и подняла глаза. Дядя Махсуд смеялся, держась за живот, меня заинтересовала его реакция, так как я привыкла к тому, что все взрослые – такие нудные существа и так любят читать нотации по любому поводу.

Он вытер слёзы (в отличие от бану он смеялся до слёз), и это были слёзы веселья и радости, которые я не видела в доме тёти Хамиз. Затем он успокоился и вполне серьёзно обратился ко мне:

- Послушай, Гюль-че-чек, Хамиз-апа – ещё та гусыня, хотя она имеет право быть такой. Но вот, что я скажу тебе, девочка, - с этими словами он поднял вверх указательный палец, - знаешь, что сказал один великий мудрец? «Сила, исходящая от человека, заключается в его естественности». Ты естественна, и этим сильна и прекрасна.

- Кто это сказал, дядя? – спросила я, заинтересованная высказываниями хозяина дома.

- Конфуций. Это был великий и мудрый человек, живший в Китае.

- А он уже умер?

- Да, но он оставил после себя целое учение, философию, которая помогает многим людям познать себя и понять причину своих поступков.

Я помню, с того самого дня мы подружились с дядей, так как с первой встречи он вызвал у меня глубокое уважение умом и неординарностью взглядов. Спустя годы до сих пор перед моими глазами возникает его образ высокого статного человека в белоснежной чалме, аккуратной бородкой с прожилками пробивающейся седины и умными глазами цвета грозовой тучи. Дядя любил шутить, рассказывал всякие забавные истории, случившиеся с ним в жизни, особенно за вечерним чаем, когда в столовую приходила женская половина дома, включая тётю Хуршид, меня и мою кузину Махсу, а также многочисленных служанок, которые обычно занимались своими повседневными делами.

Я любила эти вечерние часы, это спокойное времяпровождение, когда жизнь в доме, да и во всём ауле шла размеренно и неспешно. Чай подавался в больших пиалах на огромном подносе, который могла принести такая грузная женщина, как тётя Азар.

В нашей части Ирана принято добавлять в чай различные пряности: имбирь, корицу, гвоздику; тогда он получается намного ароматнее. Я до сих пор помню, что во время чаепитий в гостиной стоял запах гвоздики такой сильный, что у меня начинало щекотать вносу.

Я усаживалась поближе к дядюшке Махсуду, внимательно с интересом слушала то, что он рассказывал. В гостиной раздавался один взрыв хохота за другим и так до самой поздней ночи. Я попивала чай, от души хохотала, строила дикие смешные рожицы своей кузине Махсе и кузену Бехрузу, который казался мне таким забавным с птичьим пером за левым ухом и измазанным глиной носом.

На сон грядущий няня приносила в детскую молоко, как принято в большинстве иранских семей. А на следующий день мы – дети, продолжали играть и беситься. Эти детские забавы были просты и беспечны, но нам нравилось подражать кваканью лягушек в пруду, хлопанью крыльев гусей. Я изображала индюков, которые также с интересом следили за моими движениями, потому что для них это было на самом деле в диковинку. Меня забавляло кудахтанье кур во дворе, а однажды, когда я, Бехруз и сестрица Махса играли в прятки, я спряталась в колодце. Да, я залезла в огромное ведро, за считанное время оно спустилось вниз чуть ли не к самой поверхности воды под тяжестью моего тела.

Нет, нет, я совсем не испугалась тогда, мне просто хотелось подурачиться, наблюдая за тем, с каким старанием ищут меня мои друзья по всему дому. Я слышала, сидя в ведре, как чуть ли не весь аул переполошился из-за моего внезапного «исчезновения». О, что они только себе не придумали! Я убежала в горы и утонула в одной из горных речушек, волки изловили меня, как овцу, и съели; меня унёс злой дух гор.

Инцидент в тот день закончился тем, что, наплакавшись вдоволь, тётушка Азар решила набрать воды в колодце, чтобы заварить чай.

Сидя в своём «убежище», я улыбнулась тёте своей самой ослепительной улыбкой и помахала ей рукой. Если б тогда своим детским умом я понимала, что подобные действия могли плачевно закончиться для тётушки!

Она потеряла равновесие, схватилась за грудь, чтобы унять сердце, но не упала, а так простояла какое-то время, опёршись о край колодца.

Впоследствии я услышала голоса соседей и бану, раздававшиеся из глубины сада, они приближались поэтому я могла различить слова:

- Азар-апа! Что с вами, Азар-апа!? Скорее сюда! Нужно позвать знахарку Дельшад!

По голосам я поняла, что пришедшие к колодцу склонились над тётушкой Огонь. Я слышала, как она сначала громко выругалась, а затем зарыдала.

- Что с Вами, Азар-апа?

- О, Аллах, покарай эту негодную девчонку! О, шайтан, забери назад Свою дочь Гюль-че-чек! Что за наказание на мою голову! Не дитя, а сущий дьявол!

- Да что же всё-таки случилось? – не унималась бану.

И я самолично стала невольной слушательницей моей проделки с колодцем, поведенной собравшимся тётушкой Азар.

В общем итоге меня ждало очередной наказание. На это раз я должна была облить себя ведром студёной воды из того колодца (а в ауле их было три), где я всё это время пряталась от Бехруза и Махсы, а также меня лишили сладостей.

В детстве я, отнюдь, не была послушным покладистым ребёнком, угождавшим воле старших. Казалось, ещё немного, и от моего присутствия задрожат стены нашего дома, и начнут биться стёкла окон.

Я не сидела в саду с тряпичными куклами, не обсуждала украшения, как того хотела бану Хуршид, и как должна себя вести обычная иранская девочка. Также я не обсуждала приезжих торговцев и их сыновей, которые могли стать моими женихами, как это делала моя кузина Махса со своими подружками.

В то время, как все обычные иранские девочки вели размеренный образ жизни, примеряли новые платья, привезённые из Багдада и Исфахана, я с соседскими мальчишками (а в то время моими самыми закадычными друзьями были именно мальчишки, а не девочки, так как я не выносила их слёзы и капризы) лазила по заборам, воровала айву из сада соседей, стреляла из рогатки по камням.

- Вот подожди же, никто не возьмёт тебя замуж! – пыталась поддеть меня бану.

Но, передёрнув плечами, я равнодушно парировала:

- В мире есть столько много важного и интересного кроме замужества!

- Когда влюбишься, тогда поймёшь, что это не так, - не унималась тётя.

- Я никогда не влюблюсь! – с твёрдостью отвечала я, - не родился ещё тот человек, которому я отдала бы своё сердце!

- Вот неугомонная!

Я, конечно, не понимала тогда, как можно кого-то без памяти полюбить, быть глупой настолько, что потом ещё и служить своему избраннику. Что ещё за напасть! Или я также безрассудна, как эти индюшки во дворе бану!

……Кроме шалостей и баловства с соседскими мальчишками у меня осталась ещё одна радость, которую я ни на что бы не променяла, тем более ни на какое замужество. И что это только женщины находят в нём замечательного и любой ценой стремятся к нему, даже ценой собственной независимости, ведь замужество по моим личным наблюдениям приносит лишь печаль и тоску, ибо, вступив в брак, большинство иранских женщин начинает быстро стареть. Видно мужья их совсем не щадят, а затем заводят себе других жён, более молодых, более красивых, потому что они ещё не успели износиться от забот.

Поэтому, когда я наблюдала за Махсой, Арзу, Зульфиёй, Фирузой и другими девочками, утопающих в своих грёзах о семье, мужьях, детях; мне казались они глупыми идиотками.

Ах, да, я писала ещё об одной своей радости в доме дяди Махсуда. Это были сладости. К ним, конечно же, относились те лакомства, которые готовила тётушка Огонь, а также те, которые поставлялись в наш дом из Шираза, Тебриза, Кума и Багдада, а также из самого Стамбула, куда часто по делам ездил дядя Махсуд.

Я любила сладкие глазированные шарики из теста, обжаренные до хруста в большом количестве масла, у меня начинали течь слюнки, когда речь только заходила о рахат-лукуме. И к тому же, из Англии привозили огромные партии шоколада и конфет, причём они были с разными начинками. Очень хорошо помню те дни, когда сладости поступали в наш дом.

Возле нашего сада останавливался караван, состоявший из четырёх-пяти верблюдов, нагруженных мешками. В тот день Бей-Харуз, который продавал нам сладости, стучался в дом, почтительно кланялся дяде и Хуршид. Затем через какое-то время, когда все финансовые дела уже были решены, помощники Бей-Харуза Шахрам и Рамин начинали таскать в дом коробки.

В то время я металась возле каравана со сладостями, как кошка возле молока, и ничто не могло меня отвлечь и оторвать от прибывшего издалека каравана с восточными лакомствами. Помню, они были тщательно упакованы в пакеты и аккуратно сложены в разрисованные картонные коробки. Поэтому, лишая меня сладостей в качестве наказания, бану проявляла тем самым огромную дальновидность, ибо сладости были моим слабым местом, и я могла действительно на какое-то время стать послушным ангелом, лишь бы только получить угощенье.

Но всё равно, несмотря на все мои проделки, я чувствовала, что меня любили и слуги, и соседи, и хозяева дома. Бану надеялась, что, когда я вырасту, моя дерзость, взбалмошность и своенравность исчезнут. Как она заблуждалась!

Напрасно нянюшки и тётушки пытались скрыть от окружающих мою взбалмошность. Особенно это касалось тех, кто впервые приезжал в Исхан по делам или просто отдохнуть от городской суеты у знакомых или родственников.

Бедняги, они боялись, а что если моя своенравность станет такой явной, что это заставит людей плести всякие небылицы, дескать, в ауле Исхан страдает воспитание девиц, и из-за этого они такие неугомонные.

Согласно исламу девушка должна быть скромной, знать своё место, говорить, когда позволено и молчать в остальное время. Также по нашим традициям женщина, чтобы подцепить удачного жениха, должна быть здоровой, хороша собой, уметь принимать гостей, красиво и плавно двигаться и к тому же уметь вести хозяйство, заниматься каким-нибудь «престижным ремеслом», знать наши законы и традиции, никогда не перечить будущему мужу вообще, а в частности боготворить всех мужчин. Но самое главное – мусульманская женщина должна носить чадру и чтить Аллаха и Пророка Его Мухамеда, соблюдать все религиозные праздники.

К «престижным ремёслам», конечно же, относилось, прежде всего, ковроткачество, шитьё бисером, вообще, любой вид женского рукоделия. Этому, а также манерам и Корану обучали в специальных школах, откуда выпускницы выходили готовыми по «единому образцу» невестами.

Что касалось меня, то во мне едва набиралась и половина тех качеств, которых требовали традиции, поэтому опекавшие меня тётушки просто очень боялись, что я не пройду подобный «кастинг» и так на всю жизнь и останусь «старой девой». О, как они были не правы, учитывая лишь традиции, но совсем не беря во внимание огонь моих глаз, темперамент и незаурядный ум. Кстати, последнее качество девушке было иметь необязательно, достаточно быть милой и приятной в обществе. Ну, или тщательно скрывать свой ум, чтобы твой будущий избранник, не допусти Аллах, не понял, что ты отличаешься от своих дурёх подруг.

Что касалось Махсы, Мехри, Дельшад и Зейнаб, то они легко поддавались воспитанию. Из них можно было вылепить всё, что угодно, подобно тому, как гончар лепит из глины любые сосуды, потому что в этих девочках не было природного стержня. И они никогда не знали, что значит быть «самой собой»…..

……Ах, да, я временами страдаю быстротой мышления, просто на ум приходят разные эпизоды из моей жизни, но я совсем забыла рассказать о нашем доме. О, это был большой просторный двухэтажный дом со множеством комнат, каждая из которых была устлана морем подушек и узорчатых пуфиков. На стенах висели ковры с цветочными мотивами, присланные из Исфахана. Дело в том, что ислам запрещает вывешивать картины, а особенно портреты людей. Я даже представить себе не могла, если бы в доме висели чьи-то портреты, мне было бы жутковато находиться в комнатах с портретами, потому что я бы не смогла отделаться от ощущения, что кто-то посторонний смотрит на тебя, наблюдает за тобой.

Кое-какие ковры были сделаны руками наших служанок. Первый этаж дома, в основном, предназначался для слуг, здесь также располагалась гостиная для чаепитий и вечерних посиделок всей семьи, где обсуждался разнообразный круг вопросов по поводу поездок дяди Махсуда или празднования Ашура.

Я также очень любила огромные вазы, которые были «натыканы» то тут, то там для украшения интерьера. Они были таких больших размеров, что достигали от пола до макушки моей головы. Я частенько останавливалась и с интересом разглядывала то, что было изображено на вазах. Обычно это были цветочные орнаменты в ярких красках, но, помню, на одной из таких ваз я увидела пейзаж. Да, это было море. Кроме того необычность его заключалась в том, что море было запечатлено на фоне заката с большим ярко-розовым диском Солнца. Я, как заворожённая, смотрела на этот розовый круг, будто хотела слиться с ним сама.

Однажды я спросила тётушку Огонь, откуда в доме такая необычная ваза. Тётушка ответила, что вазу сделал один неизвестный багдадский гончар, а расписал художник, в которого в молодости тайно была влюблена она. Я заговорщически улыбнулась тётушке и прошептала ей на ухо:

- Тётя Азар, поведайте мне Вашу историю.

Помню, тётушка покраснела наподобие спелой черешни, но тут же взяла себя в руки и нахмурилась:

- Гюль-че-чек! Не пристало девочке так говорить!

Но через минуту черты её лица смягчились, тётя улыбнулась и, понизив голос, сказала:

- Это – моя тайна, и никто не должен её узнать.

- А я никому и не скажу, - подыграла я тётушке, - клянусь Аллахом, не скажу. Уверяю Вас, Ваша тайна уйдёт вместе со мной в могилу.

Тётя погрозила мне:

- Он иногда присылает мне подарки из Тебриза.

- Так он живёт в Тебризе? – спросила я.

- Ай-ай-ай, Нежный Цветочек! Смотри, я всё расскажу бану! Да, он родом из Тебриза.

На втором этаже среди комнат тёти и дяди в проходе стояла ещё одна ваза, куда я украдкой бросала косточки от фиников, если мне не хотелось спускаться вниз.

О, Аллах! Что же случилось в тот день, когда моё «тайное место», было, наконец, обнаружено Фатимой – одной из служанок во время очередной уборки. Она застала меня прямо на месте преступления. Я кисло улыбнулась, памятуя лишь о том, что на этот раз наказания мне никак не избежать.

Так и есть, Фатьма подняла дикий ор, так что слуги сбежались со сего дома, а у меня было единственное желание – чем-нибудь заткнуть ей неугомонный рот. Но, увы, под руками ничего подходящего, как всегда, не оказалось.

Бану пришла последней и, уперев руки в бока, слушала мои идиотские объяснения.

- Простите, тётушка, это, вообще-то Махса…., - с простодушным видом солгала я.

Тётя Хуршид округлила глаза, она совсем не ожидала, что в истории замешана её дочь. На самом деле моя кузина была здесь совершенно не при чём. Просто она меня так сильно раздражала тем, что не имела своего мнения и, как неживая, впитывала всё то, что ей навязывали эти высокомерные кумушки из нашего аула. Они ненавидели меня, потому что я не была глиной в их руках, из которой они лепили бы всё, что угодно.

- Махса? – удивилась бану.

- Она первой заприметила этот кувшин, и с того времени мы с ней по очереди используем его в качестве пристанища для косточек.

В итоге мы были лишены сладостей и вечерней игры в нарды. В отличие от меня Махса прорыдала весь вечер и всю ночь, как нюня.

Мне не привыкать, я мужественно перенесла наказание. Подумаешь, сладости и нарды! Как будто только в них смысл жизни.

О, Аллах, сколько ещё я устраивала подобных проделок с Махсой! Я знала, что она боится мышей, потому что порядочная девушка непременно должна страшиться этих тварей, казавшимися мне вполне даже симпатичными. И что же! В нашем чулане я изловила мышь (они охотились за пахтой и сыром), привязала к её хвосту приличных размеров колокольчик. Ночью тихонько, прокравшись в спальню к сестре, я подбросила «сюрприз» прямо на её подушку в то время, как сама Махса уже давно витала в своих заоблачных снах, мечтая о свалившихся на её голову женихах. О, Аллах, как можно думать о такой ерунде!

Выбежав из спальни Махсы, я предусмотрительно закрыла уши, так как через минуту оттуда донёсся душераздирающий крик. Как всегда, на ор кузины сбежалась женская половина дома во главе с бану. Бехруз также путался под ногами, ему было интересно узнать, что происходит.

Мне же оставалось безупречно сыграть свою роль растревоженной индюшки, что не составило особого труда. Вместе с остальными служанками я вбежала в спальню Махсы и воскликнула:

- Что случилось? («Не хватает ещё закудахтать», - подумала я.).

- Мышь! Мышь! – продолжала, как резанная вопить Махса, будто речь шла не о маленьком беззащитном зверьке, а об огромном зубастом и клыкастом чудовище.

Я, конечно же, сделала простодушное личико, как дурочка, заморгала ресницами:

- Мышь? Где же она, Махса?

- Да вот! Вот же! – кузина указала на пол рядом с её кроватью.

- Но я ничего не вижу. Вы видите? – обратилась я к тётушкам.

Естественно они ничего не видели, потому что мышь уже была под кроватью, раздавался лишь слабый писк и звон колокольчика. Я наслаждалась тем, как здорово я их всех одурачила. Только одна бану недоверчиво посмотрела на меня, предусмотрительно нахмурив брови. Но с бану вообще всё было по-другому в отличие от остальных, веривших в мою безупречность и воспринимающих всё за «чистую монету».

Пришлось позвать дядю Армана – нашего садовника. Он заполз под кровать и через несколько секунд вытащил оттуда серое существо с привязанными к его хвосту колокольчиком. Тётя бросила на меня косой взгляд:

- Гюль-че-чек! Опять твои проделки – негодная девчонка! Не дитя, а исчадие ада! О, Аллах, зачем ты забрал мою сестру и оставил мне это порождение шайтанов!

Короче говоря, мне пришлось вновь вылить на себя ведро колодезной воды в наказание. Однажды шалости мои не знали своих границ, и тётя Хуршид воскликнула в сердцах:

- Нужно скорее выдать замуж эту дикарку Гюль-че-чек, иначе на заклюёт моего бедного птенчика, моё воплощение чистоты, скромности и добродетели Махсу.

Мне бы тоже хотелось заслужить подобное «звание», но для этого мне пришлось бы притворяться и корчить из себя эдакую недалёкую высокомерную армянскую невесту. Ну уж нет! Ни за что!

Мне так не хотелось выходить замуж и замуровывать себя в четырёх стенах в угоду мужу, что я обняла Махсу и поцеловала бану:

- Пусть Аллах станет мне свидетелем, этого больше никогда не повторится, только не выдавайте меня замуж!

Тётя снисходительно улыбнулась, поняв, что, наконец-то, нашла моё слабое место. Конечно, шалости мои на том вовсе не кончились, просто проделки были более невинными и менее злостными. Хвала Аллаху, что у Хуршид хватило терпения их выносить. Наверное, она действительно любила меня……

…..Через год меня отдали в женскую школу в Тегеране, и теперь у Махсы появилась возможность реже видеться со мной, так как я приезжала лишь на каникулы. Саму же кузину решили отдать в обученье в Тебриз, где у неё жили какие-то родственники. Сдаётся мне, таким образом тётушка просто хотела разъединить нас, чтобы я больше не изводила её «бедного птенчика».

- Гюль-че-чек! Нежный Цветочек! Что там опять случилось?

Стоя в чулане над осколками разбившегося вдребезги горшка с творожной массой, я слышала громкий голос тёти Азар и размышляла над тем, как скрыть от неё свой проступок. Времени, как всегда, оставалось в обрез, а творог уже успел смешаться с пылью и выглядел не очень-то привлекательно, хотя я любила угощенья из него и частенько таскала из чулана понемногу, чтоб затем доесть остатки в саду. Действительно, у нас он был отменным, тем более молочник Мехран-абу всегда вовремя доставлял парное молоко. Даже соседки нередко разок-другой захаживали к бану, чтобы лишний раз насладиться «вкусом свежего творожка».

- Гюль-че-чек! Что случилось?!

Сердце моё забилось, мне было стыдно за то, что тётя Огонь поймёт, наконец, кто регулярно ворует «белое лакомство», но было уже слишком поздно. Что ж, тем хуже для меня; придётся во всём сознаваться, чтобы не получить очередной нагоняй.

Вот дверь чулана раскрылась, и на пороге возникла грузная фигура Азар-апы. Я уже было приготовилась к мощному потоку её ругательств, однако к моему искреннему удивлению Азар даже не посмотрела на пол, где были явные следы моего «преступления». Её чёрные орлиные глаза выражали бесконечную нежность. Взяв за руку, она осторожно потянула меня к выходу.

- Что случилось, тётя? – испуганно спросила я, мне было страшно, что разбившийся горшок будет вот-вот обнаружен.

- Пойдём в дом, Гюль-че-чек. Один уважаемый господин с сыном приехал на твои смотрины. Ты должна угодить гостю, и тогда твоя дальнейшая жизнь станет раем на Земле.

«Глава 2

«Летающие небеса»

«Красота небес завораживает,

Но не поддавайся искушению

Улететь и раствориться в них,

Ибо у тебя нет крыльев…..».

(Неизвестный)

…..Когда мне исполнилось восемь, меня отдали в частный медресе бану Паниз, который находился в самом Тегеране. Подобных медресе во всём Тегеране было несколько, часть из них были женскими, часть – мужскими. Они организовывались, как правило, по инициативе предприимчивых жителей города, чтивших традиции ислама. Я знала, что в медресе, предназначавшиеся для мальчиков, обучали науке, торговле, этикету, а также в некоторых – боевым искусствам, ибо наш шах периодически объявлял набор в армию, чтобы защитить границы государства.

В женских медресе обычно учили чтению Корана, арабскому языку, ведению домашнего хозяйства, ковроткачеству. В некоторых медресе, пользующихся хорошей репутацией, девочек учили иностранным языкам, хорошим манерам, танцам. Обычно в таких медресе обучались девочки из продвинутых семей, дочери приближённых шаху или дети тех, кто входил в междлис.

Хвала Аллаху, дядюшка Махсуд отдал меня именно в такую школу, хотя плата за обучение там была намного выше, чем в обычных медресе. Шанс стать образованной иранской девушкой после окончания подобного медресе был больше по сравнению с традиционным, где выпускница могла претендовать лишь на роль хозяйки многочисленного семейства.

Возможно, дядюшка хотел действительно дать мне достойное воспитание. Несмотря на то, что бану Хуршид-апа настойчиво пыталась отговорить его, чтобы он не совершал такой опрометчивой ошибки.