Та, что не должна была пройти

— Весь замок знает, кто ты. — Она подняла свою стопку и кивнула, чтобы я шла за ней. — Девушка, которую Колокол отправил на Предел. Из-за тебя вторую неделю на кухне ни о чём другом не говорят. — Она искоса глянула на меня. — Половина ставит, что ты уйдёшь до праздника урожая. Вторая половина — что до первого снега. Дальше снега не ставит никто.

— А ты? — спросила я. — Ты как ставишь?

Она остановилась у своего стола — заваленного книгами, залитого светом единственной хорошей лампы во всей библиотеке — и посмотрела на меня прямо.

— Я не ставлю против людей, которым и без меня тяжело, — сказала она. — Меня зовут Лисбет. Я разбираю тут книги за еду и угол. Садись, если хочешь. Переписывать при моей лампе всяко удобнее, чем горбиться в темноте, как ты собиралась.

* * *

Так у меня появился первый за две недели человек, который со мной разговаривал.

Лисбet была из деревни у подножия мыса — из тех, кого в Грейнмор берут не учиться, а прислуживать. Магии в ней не было ни капли, зато была память, какой я не встречала: она знала библиотеку наизусть, до последнего тома в самом тёмном углу, и, как выяснилось, знала и сам замок — куда лучше, чем иные студенты, прожившие тут годы.

Прислуга видит то, чего не видят господа. Кто в какие двери входит и в котором часу. Чьи покои стоят запертыми. Какие коридоры велено обходить с тряпкой, а какие — не трогать вовсе. Пока я переписывала первую главу учебника, Лисбет, раскладывая книги, говорила — тихо, вполголоса, будто сама с собой, — и я слушала так, как не слушала ни одного магистра.

— Ты в дальней башне живёшь, да? — сказала она. — Одна на весь этаж. Знаешь, почему тебя туда дели? Не потому, что места нет. Женское крыло переполнено, врать не буду, но угол бы нашли. Тебя дели туда, потому что та башня раньше была частью факультетского крыла. Твоего. Только его давно замуровали — вход заложили ещё до того, как я тут появилась. Осталась одна башенка с краю, вот в неё тебя и сунули. Ближе всего к Пределу — и дальше всего от людей.

Перо замерло у меня в руке.

— Замуровали? Крыло факультета? Зачем?

Лисбет пожала плечами, но я уже видела: она знает больше, чем говорит, и раздумывает, стоит ли.

— Про это не спрашивают, — сказала она наконец, тихо. — Ни студенты, ни прислуга. Один раз новенькая горничная сунулась с вопросом к кастеляну — на другой день её отправили обратно в деревню без жалованья. С тех пор я усвоила: в Грейнморе есть вещи, про которые не говорят вслух. Замурованное крыло — одна из них. — Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнула не то жалость, не то предостережение. — А ты, выходит, теперь живёшь к нему ближе всех.

Я опустила взгляд к переписанной странице, но букв уже не видела. Замурованное крыло. Факультетское. Женская башенка на отшибе — всё, что от него осталось. И я, поселённая в ней так, будто меня хотели задвинуть в угол, а вышло — будто меня поселили сторожить чужую тайну.

«Не ищите тайны там, где есть простое объяснение», — сказал Дрейк. Гладко. Слишком гладко.

— Лисбет, — сказала я осторожно. — А имена. Тех, кто учился тут раньше. Они где-нибудь записаны?

Она замерла на миг — совсем коротко, но я заметила.

— В архиве, — сказала она. — Только архив факультета студентам первого года закрыт. — Она отвернулась к полкам чуть быстрее, чем нужно. — И знаешь… про имена тоже лучше не спрашивать. Особенно про те, которых там больше нет.

«Которых там больше нет». Вычеркнутые. Стёртые.

Я хотела спросить ещё — но Лисбет уже гремела книгами в дальнем углу, давая понять, что на сегодня сказала всё, что решилась. Я склонилась над учебником и до полуночи переписывала основы предельной магии, а половина моих мыслей была не о них.

Впервые с приезда в Грейнмор я была не одна. И впервые я поняла, что моя пустая башня на отшибе, мой холод и моя изоляция — не просто травля. Меня поселили на пороге чего-то, что этот замок пятьсот лет прятал за замурованной стеной.

Оставалось выяснить, за какой именно.

Глава 6. Соперница

Я думала, что хуже девяти парней, которые ждут моего провала, в Грейнморе быть не может. Я ошибалась. Хуже оказалась одна-единственная девушка, которая ждала того же.

Её звали Хельга Ольсдоттир, и она была единственной, кроме меня, женщиной на всём потоке первого года — только училась там, где мне и было место: на целительстве. Я узнала о ней раньше, чем увидела. О ней говорили с придыханием: из старого рода, дочь королевского лекаря, лучшая на курсе, красивая так, что второкурсники теряли нить на занятиях, когда она проходила по галерее. Всё, чем не была я.

Я наивно решила, что она станет мне если не подругой, то хотя бы союзницей. Нас же было всего две на сотню. Кому, как не ей, понять, каково это — быть женщиной там, где на женщину смотрят как на недоразумение.

Как же я ошибалась и в этом.

* * *

Мы столкнулись у колодца во внутреннем дворе — том единственном месте, где сходились пути студентов всех факультетов. Я набирала воду, чтобы отнести к себе в башню: на моём этаже, разумеется, прислуга не убирала и воды не носила. Хельга подошла с двумя подругами-целительницами, и я по одному только тому, как они замедлили шаг, поняла — это не случайность.

— Так вот ты какая, — сказала Хельга.

Голос у неё был красивый, ровный, хорошо поставленный — голос человека, привыкшего, что его слушают. Она оглядела меня с ног до головы: заплатанный плащ, стоптанные башмаки, руки, красные от ледяной колодезной воды. Оглядела медленно, чтобы я успела почувствовать каждую заплату.

— Я думала, ты хоть на что-то похожа, — сказала она наконец. — Раз уж наделала столько шума. А ты просто нищенка, которую пожалел сломанный колокол.

— Колокол не жалел меня, — ответила я. — Он вообще не спрашивал, чего я хочу. Как и тебя, полагаю.

Что-то дрогнуло у неё в лице — на миг, — но она справилась быстро.

— Меня он определил туда, где мне и место. — Она шагнула ближе. — А тебя — туда, где не место ни одной женщине. И вот что я тебе скажу, Вейл. Ты думаешь, ты там за нас всех? Думаешь, ты что-то доказываешь? Нет. Ты позоришь каждую из нас.

Я не ожидала этого. Я готовилась к презрению богатой к бедной — к нему я привыкла с детства. Но это было другое.

— Ты хоть понимаешь, чего мне стоило попасть сюда? — продолжала она, и в ровном голосе прорезалось что-то живое, злое, настоящее. — Как я себя вела? Сколько лет? Ни одного лишнего слова, ни одного неверного шага. Безупречно — потому что за меня следят вдвое пристальнее, чем за любым из них. Одна оплошность — и скажут: вот, женщина, что с неё взять. Я годами доказывала, что женщине можно доверить хотя бы целительство. А приходишь ты — лезешь на Предел, куда нам нельзя, и когда ты сгоришь, — а ты сгоришь, — они кивнут и скажут: видите, мы предупреждали. Не суйтесь. И перечеркнут всё, что я строила по кирпичику.

Она замолчала, тяжело дыша. Подруги смотрели на неё с испугом — кажется, они не привыкли видеть безупречную Хельгу такой.

И я вдруг поняла, что ненавидит она меня не потому, что я хуже её. А потому, что боится: из-за меня хуже сделают всех.

— Значит, по-твоему, — сказала я тихо, — мне надо было уйти самой. Тихо собрать вещи и не позорить остальных.

— Да, — отрезала она.

— Тогда мы с тобой похожи больше, чем тебе хотелось бы. — Я подняла своё ведро. — Потому что именно этого от меня хотят и деканы. Чтобы я ушла тихо. Не выгнали — сама. Вся разница между тобой и ими в том, что они хотя бы не притворяются, будто пекутся обо мне.

Я пошла прочь, расплёскивая воду, и спиной чувствовала её взгляд. Я ждала окрика, колкости вслед — но Хельга молчала. И это молчание было хуже любых слов: значит, попало.

* * *

Вечером я рассказала обо всём Лисбет. Она слушала, разбирая книги, и качала головой.

— Ольсдоттир, — сказала она. — Про неё на кухне тоже говорят. Знаешь, что говорят? Что она первая красавица потока и первая злюка. Но я тебе так скажу. — Лисбет отложила том и посмотрела на меня. — Злая собака чаще всего та, которую долго держали на цепи. Ты на неё не серчай сильно. Ей несладко — по-своему, не по-твоему, но несладко. Всю жизнь идти по канату и знать, что внизу нет сетки.

— Ты её защищаешь? — удивилась я. — Она назвала меня нищенкой.

— Я не защищаю. Я говорю, как есть. — Лисбет пожала плечами. — Она тебе сейчас враг, спору нет. Но враг из страха — не то же, что враг из злобы. Первого иногда можно переманить. Второго — почти никогда. Запомни это про неё. Может, пригодится.

Я запомнила. Хотя тогда не поверила ни на грош, что мне когда-нибудь понадобится Хельга Ольсдоттир на моей стороне.

Я лежала в темноте своей башни и думала о том, что сказала она у колодца. «Когда ты сгоришь». Не «если». Все были так уверены. Деканы, парни, даже эта девушка, что должна была бы понимать меня лучше всех, — все ждали, что Предел меня сожжёт.

Только Предел меня не жёг. Он проходил сквозь меня, как вода сквозь песок, и звал по ночам из-под скалы. И никто из тех, кто так уверенно ставил на мою смерть, не знал об этом. Пока не знал.

До осеннего зачёта оставалась неделя. И я вдруг поняла, что почти жду его — не со страхом, а с каким-то злым любопытством. Пусть смотрят. Пусть ставят. А я посмотрю на их лица, когда не сгорю.

Глава 7. Первый несчастный случай

За неделю до осеннего зачёта Дрейк объявил, что мы будем работать с фокус-камнями.

До сих пор мы касались Предела только через него — двумя пальцами, приложенными ко лбу, как в первый день. Это было безопасно: он держал черту сам, и, если ученик подходил к ней слишком близко, Дрейк просто отнимал руку. Фокус-камень — другое дело. Он держит связь с Пределом сам, без наставника. Через него сила течёт напрямую. Ошибёшься в настройке — и некому будет тебя отпустить.

— Камень усиливает то, что вы в него вкладываете, — говорил Дрейк, расхаживая по кругу. — И вашу силу, и вашу ошибку. Настройка должна быть точной. Слишком слабая — камень не откликнется. Слишком сильная — он потянет из вас больше, чем вы готовы отдать, и вы не заметите, как окажетесь за чертой. Поэтому первый раз каждый делает под моим присмотром. По одному. Никто не берёт камень без моего слова.

Камни хранились в учебной кладовой — той самой, ключа от которой мне не дали. Их раздавал смотритель, отмеряя каждому его камень по списку. Мне он протянул мой последним, не глядя в глаза, и я, привыкшая уже к этой мелкой ежедневной неприязни, не придала значения тому, как он это сделал. Зря.

* * *

Мы расселись по кругу, каждый со своим камнем на ладони. Дрейк пошёл вдоль ряда, останавливаясь у каждого, проверяя настройку, прежде чем позволить коснуться Предела. Тео первым — конечно, Тео. Его камень отозвался ровным светом, и Дрейк коротко кивнул: хорошо.

До меня он дошёл предпоследней. Взял мой камень с моей ладони, взвесил его, поднёс к глазам — и я увидела, как между его бровей залегла складка.

— Где вы это взяли, — сказал он. Не мне. Смотрителю, что стоял у дверей.

— Из кладовой, магистр. По списку. Как всегда.

Дрейк ещё мгновение смотрел на камень. Потом на меня. Что-то он хотел сказать — я видела, — но в кругу сидели девять пар глаз, и все они ждали. Отменить упражнение для меня одной значило признать перед всеми, что мне дали не тот камень. А значит — что со мной обходятся не как со всеми. А значит — дать повод сказать, что я требую поблажек.

Я поняла ловушку в ту же секунду, что и он. И, да простит меня здравый смысл, я сама её захлопнула.

— Что-то не так с камнем, магистр? — спросила я громко, чтобы слышали все. — Или что-то не так со мной?

По кругу прошёл смешок. Дрейк посмотрел на меня — долго, тяжело, — и в этом взгляде я прочла не злость. Предупреждение. Не делай этого. Но я уже сделала. Гордость всегда была дороже мне безопасности, и в тот раз она едва меня не убила.

— Настраивайте, — сказал он наконец, кладя камень обратно мне на ладонь. И тихо, только мне, одними губами: — Медленно. При первом жаре — бросайте камень на пол. Не геройствуйте.

* * *

Я закрыла глаза и потянулась к камню, как учил учебник, переписанный от руки при лампе Лисбет.

Сначала всё было правильно. Камень отозвался — тёплый, живой, как тот камень под Колоколом в первый день. Я потянула силу тонкой нитью, осторожно, чувствуя, как она перетекает через грань камня ко мне.

А потом нить сорвалась.

Камень рванул сам — жадно, резко, будто был не инструментом, а голодным ртом. Он не усиливал мою силу. Он тянул её из меня, всю разом, с корнем, как вырывают дерево. Мир побелел. Я услышала, как где-то далеко закричали, — и не сразу поняла, что кричат из-за меня. Сила уходила через камень в Предел, и вместе с ней уходила я — сознание, тепло, само ощущение того, где кончаюсь я и начинается камень.

Это было то самое, о чём говорил Дрейк. Слишком сильная настройка. Камень тянет больше, чем ты готов отдать. Только я настроила слабо, осторожно, правильно — а камень всё равно тянул так, будто кто-то заранее раскалил его до предела.

«Бросай», — вспомнила я сквозь белизну. Бросай камень на пол.

Я не могла разжать руку. Пальцы свело, камень будто врос в ладонь.

И тогда чужая рука накрыла мою — холодная, твёрдая — и с силой разжала мои сведённые пальцы. Камень покатился по каменному полу, и связь оборвалась так резко, что меня швырнуло назад, и я упала бы, если бы не эта рука, поймавшая меня за плечо.

Дрейк. Он стоял на одном колене рядом со мной, держал меня и смотрел не на меня — на камень, откатившийся к центру круга. И лицо у него было такое, какого я не видела ни разу: белое от ярости.

* * *

— Все свободны, — сказал он. Тихо. И оттого страшно. — Занятие окончено.

Никто не двинулся. Девять человек смотрели на меня, распластанную на полу, бледную, дрожащую, — и я видела в их лицах то, чего боялась больше жара. Они видели, как я едва не сгорела. И теперь каждый из них расскажет об этом. Вейл не справилась с простейшим упражнением. Едва не убилась о фокус-камень в первую же неделю. Что я говорил. Женщина. До снега не дотянет.

— Я сказал — свободны, — повторил Дрейк, и на этот раз они поднялись и пошли к лестнице.

Тео уходил последним. Он задержался на миг — и я ждала колкости, ждала торжества в его глазах. Он ведь всё повторял: ты уйдёшь до снега. Вот оно, доказательство. Наслаждайся.

Но Тео не торжествовал. Он смотрел на камень в центре круга, и между его бровей залегла складка — точь-в-точь как у Дрейка минуту назад. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, — и не сказал. Развернулся и ушёл вслед за остальными.

Я запомнила это. Тогда — краем сознания, сквозь дурноту. Но запомнила. Человек, который желает тебе провала, при виде твоего провала не хмурится. Он улыбается.

Тео Марлоу не улыбнулся.

* * *

Когда лестница опустела, Дрейк поднял камень с пола. Он держал его на раскрытой ладони и смотрел так, будто держал не камень, а улику.

— Настройка была верной, — сказал он. Не мне — себе. — Я смотрел. Вы всё сделали правильно. Камень не должен был так тянуть.

— Тогда почему он тянул? — Голос у меня всё ещё дрожал.

Дрейк сжал камень в кулаке и не ответил. Но я видела, как он на миг прикрыл глаза, — и в этом было что-то похожее на человека, который получил ответ, которого не хотел получать.

— Идите к себе, госпожа Вейл, — сказал он наконец. — И… — Он помолчал. — В следующий раз, когда я скажу вам не геройствовать, не спорьте со мной при всех. Я пытался вас уберечь. А вы едва не сгорели мне назло.

— Я не знала, что камень…

— Знаю, что не знали. — Он отвернулся, пряча камень в складках мантии. — В том-то и дело, что не знали. Идите.

Я побрела вверх по лестнице, держась за стену, и всю дорогу думала не о том, как едва не умерла. Я думала о том, что сказал Дрейк. Настройка была верной. Камень не должен был так тянуть.

Кто-то дал мне не тот камень. Раскалённый заранее. И этот кто-то знал, что Дрейк не сможет отменить упражнение при всех, не выделив меня. Знал правила игры лучше, чем я.

Это была не моя ошибка. Это был чей-то расчёт.

Я не могла ещё доказать этого. Но впервые с приезда в Грейнмор я испугалась по-настоящему — не того, что не справлюсь. А того, что кто-то в этом замке очень не хочет, чтобы я дожила до первого снега. И готов мне в этом помочь.

Глава 8. Осенний зачёт

Осенний зачёт был первым из четырёх. Так уж устроен Предел: одним большим испытанием в конце семестра не обойтись, потому что до конца семестра надо ещё дожить. Поэтому нас проверяли четырежды — осенью, в середине, перед зимой и напоследок. Провалишь любой — и ректорат получит законный повод сказать: не тянет. Особенно если этот кто-то — я.

После случая с камнем я почти не спала. Не от страха — от расчёта. Я лежала в темноте своей башни и думала об одном: если кто-то подстроил тот камень, он подстроит и зачёт. И если я приду на зачёт делать то же, что все, — тянуть силу через камень напоказ, — мне снова подсунут раскалённый, и на этот раз рядом может не оказаться руки, которая его выбьет.

Значит, надо было пройти зачёт так, чтобы не зависеть от того, какой камень мне дадут.

Я перечитала переписанный учебник от корки до корки. И на третью ночь нашла то, что искала, — в самой скучной главе, которую наверняка никто из парней не дочитал, потому что зачем, если можно просто быть сильным.

* * *

Зачёт принимали двое: Дрейк и сухой старик-экзаменатор из ректората, приставленный следить, чтобы всё было по правилам. По правилам — то есть чтобы мне не сделали поблажки. Он смотрел на меня так, будто уже вписал в свой лист слово «не сдала» и ждал только формального повода.

Задание было простым лишь на словах. Каждый брал фокус-камень, тянул через него силу из Предела и удерживал ровное свечение, пока экзаменатор считал до тридцати. Слишком слабо — камень гаснет, провал. Слишком сильно — камень тянет тебя за черту, и тебя оттаскивают, провал. Надо пройти по грани и не свалиться ни в одну сторону. Для сильного мага испытание на сдержанность. Для меня — на выживание.