Весь мир пошел прахом!

Глава 2

Чай она заварила слишком крепким.

Это обнаружилось только когда она уже сидела с чашкой за столом, ноутбук открыт, экран — белый, анкета на том же месте, где оставила вчера. Чай был почти чёрным, с горьковатым привкусом, который появляется, если пакетик забыть в кипятке лишние три минуты. Марина подумала, что надо встать и долить воды, и не встала.

За окном уже светло — не утренне светло, с розоватым краем и тишиной, а просто дневно светло, как бывает в ноябре: без перехода, без события, будто свет включили в коридоре. Половина одиннадцатого. Она проспала дольше обычного и ничего не почувствовала по этому поводу — ни вины, ни удовлетворения. Просто было половина одиннадцатого.

Поле «о себе» по-прежнему пустое.

Курсор в нём мигал — значит, мигает и в спящем режиме, вопрос снят. Небольшое открытие для утра вторника.

Марина отпила горький чай и посмотрела на экран. Потом — мимо экрана, в стену, где обои чуть отошли у плинтуса. Она знала этот угол наизусть: три года назад клеила сама, торопилась, и вот теперь угол. Можно было переклеить. Не переклеила.

Она кликнула не на поле «о себе». Кликнула на «возраст».

Там стояло: 50.

Два знака, и оба совершенно спокойны. Никакой паники, никакого восклицательного знака — просто цифры, как в накладной. Марина смотрела на них с тем же чувством, с каким иногда смотришь на своё отражение в чужом зеркале — немного не под тем углом, немного не тот свет, и думаешь: это точно я? Это точно в данном случае было она. Можно было написать сорок девять — предыдущий год, формально прошедший, но сидящий ещё где-то в ощущениях, как непереваренный. Но нет, поле проверяло через дату рождения и врать ему было некуда.

Пятьдесят.

Она вспомнила, как в детстве думала про пятидесятилетних: это люди, у которых уже всё. Не в смысле всё плохо — просто всё уже есть, всё случилось, хорошее и плохое, и теперь они просто живут с тем, что накопили. Дом, муж, внуки на горизонте. Мудрость, которая, по всей видимости, поступает автоматически — как пенсионное удостоверение, только раньше.

Мудрость не поступила.

Дома нет — есть съёмная квартира в Мытищах, где обои отошли в углу. Мужа нет. Ирина вчера, по всей видимости, разбирала коробки в новой жизни и ела что-нибудь из пакета, потому что посуда ещё не распакована. Внуки — где-то в очень отдалённом теоретическом будущем. Пятьдесят лет — и она сидит в халате с горьким чаем перед анкетой на сайте знакомств с пустым полем «о себе».

Марина подумала, что, наверное, где-то в этом есть своеобразная честность.

Восемь лет ушли ровно. Она переехала сюда с Ириной, когда Ирине было двенадцать и только поставили диагноз — не сразу поставили, сначала месяц хождений по врачам, которые говорили «переутомление», «посмотрим», «возможно, это просто», — и когда наконец сказали точное слово, Марина почувствовала что-то похожее на облегчение: хотя бы понятно, с чем. С непонятным она не умела. С понятным — умела. Она организовала жизнь вокруг понятного: невролог, препараты, режим, школа с пониманием, потом колледж, потом работа. Восемь лет как логистика. Как очень сложное расписание, которое она составляла и выполняла.

Где в этом расписании была она сама — вопрос, который она не задавала, потому что бессмысленный вопрос. Расписание не спрашивает, где ты. Расписание просто следующий пункт.

А потом болезнь — уже её собственная, не Иринина. Температура тридцать семь и два, которая не уходила месяц, потом полтора, потом госпитализация, потом слово «вероятно, аутоиммунное», потом постепенное возвращение в норму. Она лежала в больничной палате с соседкой, которая смотрела сериалы без наушников, и думала: вот так выглядит человек, у которого нет никаких дел. Странное ощущение. Почти освобождение. Почти стыдное.

Пятьдесят лет — это когда перестаёшь думать «сколько ещё впереди» и начинаешь думать «сколько уже позади». Не потому что стало страшно, а просто потому что позади теперь больше, и там интереснее — там уже всё произошло, там уже понятно, чем кончилось.

Чем кончилось: вот этим утром, вот этой анкетой, вот этим горьким чаем.

Марина закрыла поле «возраст» и зачем-то открыла раздел «другие анкеты» — кнопка была справа, маленькая, почти незаметная. Система предлагала «похожих пользователей» — она не спрашивала, по каким критериям считается похожей.

Женщины примерно её возраста. Фотографии в кафе с чашкой капучино, фотографии на природе с прищуренным взглядом против солнца, фотографии в красивых пальто на фоне осенних листьев. Улыбки — правильные, не слишком широкие, приглашающие, но сдержанные. Под фотографиями: «ищу серьёзные отношения», «люблю путешествовать», «хочу найти своего человека», «открыта к новому».

Марина читала и чувствовала что-то похожее на то, как стоишь в очереди в поликлинике и понимаешь, что пришла не в тот кабинет — все вокруг знают, что делают, у всех в руках нужные бумаги, а ты стоишь с чем-то не тем и сейчас это обнаружится.

«Открыта к новому».

Она сама к новому открыта? Марина подумала честно. Восемь лет логистики — это не то состояние, из которого выходишь открытой. Из него выходишь в основном усталой и с привычкой проверять, выключен ли газ. Но она же открыла ноутбук. Она же сидит здесь с этим горьким чаем. Может быть, это и есть «открыта к новому» — в её, конкретной, редакции: без капучино в кафе и без осенних листьев, просто с фактом, что открыла ноутбук и не закрыла.

На одной из фотографий женщина смеялась — по-настоящему, запрокинув голову, зубы все видны. Марина посмотрела на неё дольше, чем на других. Подумала: интересно, она такая на самом деле, или это был хороший момент среди обычных, которые никто не фотографирует.

Потом закрыла вкладку с чужими анкетами.

Вернулась к своей.

Поле «возраст»: 50. Это единственное поле, которое она не могла изменить, уточнить, смягчить или переформулировать. Пятьдесят — и точка, без контекста, без объяснений, без восьми лет в Мытищах и без болезни, которая была как пауза в тексте — ни слова, просто пустое место, которое тем не менее что-то значит.

Всё остальное можно было написать как угодно. «Юрист» — звучит нейтрально. «Есть дочь» — можно написать или не написать, как удобнее. «Пишу стихи» — можно и не упоминать, кому это важно. «Пою» — тем более.

Но возраст стоял как вкопанный.

Марина посмотрела на него ещё секунду. Потом взяла чашку, сделала большой глоток горького чая, и цифра на экране не изменилась — конечно, не изменилась, цифры не меняются от того, что на них смотришь или отворачиваешься. Это их отличительная черта. В некотором смысле — даже достоинство.

Она поставила чашку обратно. Перевела курсор на поле «о себе» — оно всё ещё ждало, всё так же невозмутимо. Нигде не торопило.

* * *

Поле «дети» ждало ответа.

Марина напечатала: *есть, одна, взрослая*.

Посмотрела на «взрослая». Слово стояло там как лишнее, как та оговорка, которую делаешь и сразу слышишь себя со стороны — ненужное объяснение, которое выдаёт беспокойство. *Взрослая* — значит, не обуза. *Взрослая* — значит, я свободна. *Взрослая* — и вы только посмотрите, как мне от этого хорошо.

Она стёрла.

Осталось: *есть, одна*.

Это звучало как криминальная сводка, но по крайней мере не звучало как оправдание.

Следующее поле было короче: «вредные привычки».

Марина подумала. По-настоящему подумала, без иронии, хотя ирония так и подпирала изнутри. Не курит — бросила одиннадцать лет назад, когда у Ирины начались первые симптомы и надо было быть вменяемой. Не пьёт, то есть пьёт — бокал вина в пятницу под сериал, иногда два, но это же не «вредная привычка», это скорее гигиеническая процедура. Врач бы не согласился, но врач не заполняет эту анкету.

Она напечатала: *нет*.

Смотрела на это «нет» примерно четыре секунды.

Привычка терпеть — считается?

Нет, наверное. Это не вредная привычка в том смысле, в каком их понимают сайты знакомств. Там подразумевается что-то химическое — никотин, алкоголь, может быть азартные игры для полноты картины. Не подразумевается умение молчать, когда надо было бы сказать, и говорить потом себе, что это называется мудрость, а не трусость. Не подразумевается привычка ставить чужие задачи впереди своих до тех пор, пока своих не останется. Эти привычки в анкету не влезают. Они вообще плохо формализуются.

«Нет» осталось.

Поле «образование» Марина заполнила быстро — *высшее юридическое* — и перешла дальше почти без паузы. Это был единственный вопрос, который не требовал работы. Пятнадцать лет практики, сначала в конторе на Большой Якиманке с пыльными жалюзи и директором, убеждённым, что юрист — это такой секретарь с функцией «проверить договор», потом частная практика, потом Мытищи с их документооборотом и клиентами, которые искренне удивлялись, что закон одинаков для всех. В профессии она не сомневалась. Она в профессии умела то, что умела.

Дальше шло поле «интересы / хобби».

Марина остановилась.

Курсор мигал.

Она написала: *читаю*.

Посмотрела. Стёрла.

Конечно, читает — но кто не читает, среди тех, кто заполняет эти анкеты с умным видом? «Читаю» — это не интерес, это как написать «дышу» или «ем тёплое». Это настолько по умолчанию, что даже указывать странно. Хотя, может, и не странно — может, половина людей не читает вообще ничего, кроме телеграм-каналов про правильное питание, и тогда «читаю» — это уже почти заявление о себе.

Она написала: *пою*.

Смотрела на слово.

Оно было правдой. Она пела — не профессионально, не в ансамбле, не на сцене, просто дома, иногда с гитарой, иногда без, чаще всего когда была одна и когда становилось слишком тихо. Пение было способом заполнять тишину, которая иначе начинала звучать сама по себе — не особенно приятно. Но «пою» в анкете звучало как что-то другое. Звучало как приглашение, как намёк на что-то лёгкое и приятное — домашние концерты, задушевные вечера, гитара у камина. Камина у неё не было. Вечера были, но не такие.

Она стёрла.

Написала: *стихи*.

И оставила.

Не зная зачем. Просто оставила и не стала думать об этом сверх меры. Может быть, потому что это было точнее всего остального — точнее «читаю», точнее «пою», точнее любого варианта, который она перебрала за последние три минуты. Стихи — это было что-то, что она делала, а не что-то, что с ней просто происходило.

Хотя объяснить это в анкете всё равно было невозможно.

Стихи — не интерес. Интерес — это когда тебе нравится, когда тебе любопытно, когда ты идёшь на выставку или покупаешь книгу по теме. Стихи — это было не то. Это было что-то ближе к физиологии: как некоторые люди не могут заснуть без того, чтобы час не полежать в темноте и не перемолоть в голове весь день. Стихи были её способом заканчивать дни, когда дни заканчивались плохо. Или хорошо — хорошие тоже надо было как-то зафиксировать, чтобы не ушли без следа. Они уходили всё равно, но хотя бы медленнее.

Как это объяснить незнакомцу в анкете — она не знала.

Незнакомец в анкете ждал «интересов». Ему, незнакомцу, нужен был образ жизни, нужна была картинка: с кем он мог бы пойти на джазовый концерт, в кино, в ресторан на Садовом, у кого можно взять книгу и поговорить о книге, кто умеет быть рядом ненапряжно. Ему не нужно было знать, что она пишет в три ночи от руки в блокноте с синей обложкой, когда уже нет никого, кому можно позвонить и сказать вслух то, что надо сказать. Это не та информация, с которой знакомятся. Это та информация, с которой уже живут — если вообще живут.

*Стихи* осталось стоять в поле «интересы».

Марина посмотрела на экран. Анкета приобретала некоторые черты документа — сухого, юридически безупречного, почти честного. Дети — есть. Вредных привычек — нет. Образование — высшее. Интересы — стихи.

Портрет человека, которого не существует.

Хотя нет — существует. Существует вот здесь, в квартире на третьем этаже, с чашкой чая, которая давно остыла, под окном, за которым тополь со сломанной ветвью стоит ровно так же, как стоял восемь лет назад, когда она въехала с двумя чемоданами и Ириной с температурой тридцать семь и восемь. Существует — просто не знает, как уместиться в поля.

* * *

Поле называлось «о себе».

Марина открыла его снова — точно так же, как закрыла пятнадцать минут назад. Или двадцать. Чай совсем остыл, это был факт.

Она поставила курсор в пустое поле и написала: *Юрист. Живу в Мытищах.*

Посмотрела.

Так начинаются резюме. Или объяснительные записки на работу. Или показания — она их читала достаточно, чтобы знать, что человек в показаниях всегда звучит мёртво, даже живой. Особенно живой.

Она стёрла.

За окном тополь стоял в своей обычной позиции — немного накренившись в сторону двора, со сломанной ветвью, которая держалась на честном слове уже третий год, если не четвёртый. Марина ждала, что она упадёт. Ветвь не падала. Это было каким-то тихим торжеством над обстоятельствами, хотя скорее всего просто ботаника.

Она написала: *Ищу человека, с которым можно молчать без неловкости.*

Посмотрела дольше.

Слишком честно. Это была правда — она действительно искала именно это, молчание без неловкости, паузы без того, чтобы кто-то чувствовал необходимость их заполнить. Но правда в первой строке знакомства — это как прийти на собеседование и сразу сообщить, что вы не любите совещания по понедельникам. Технически — честно. Практически — конец разговора.

Она стёрла и это.

Экран смотрел на неё с терпением, которого у неё самой не было.

Марина откинулась на спинку стула и уставилась в потолок — там было пятно от старого протёка, которое хозяин квартиры обещал закрасить ещё в позапрошлом году. Тоже держалось. Из принципа или просто так.

В пятьдесят лет — она поймала себя на этой мысли и не отпустила — в пятьдесят лет женщина с дочерью, которая уже ушла, со съёмной квартирой в Мытищах и стихами в телефоне — это не тот портрет, за которым идут на сайты знакомств. За чем идут — она не вполне понимала. Наверное, за чем-то лёгким. За лёгким человеком. Который умеет быть лёгким — ненапряжно, без груза, без истории, которая длиннее анкеты. Или идут от одиночества, не за чем-то, а от. Тогда это другой разговор, тогда, может быть, её история сюда и вписывается — как один из вариантов побега от тишины, которая стала слишком громкой.

Ирина позвонила вчера. Спросила, как Марина. Марина сказала: нормально. Ирина сказала: хорошо. Они помолчали секунду и договорились созвониться на выходных. Весь разговор занял четыре минуты. Дочь была счастлива — это ощущалось по голосу, по тому, что голос стал другим: чуть быстрее, чуть рассеяннее, как будто где-то на фоне всегда было ещё что-то, куда она хотела вернуться. Это было хорошо. Марина держалась за это знание, как за что-то твёрдое. Ирина счастлива. Это главное. Остальное — вот, остальное — она сидела с пустым полем и остывшим чаем и пыталась объяснить незнакомцам, кто она такая.

Имею ли я право?

Мысль пришла сама, без приглашения, и Марина её не отогнала. Не риторически — по-настоящему, как вопрос, на который должен кто-то ответить. Имею ли я право на что-то новое. В пятьдесят. С этим багажом. С усталостью, которая просачивается в кости к вечеру — не от работы, а от долгого держания себя в руках. С ощущением, что годы не складывались в жизнь, а шли параллельно ей — рядом, почти касаясь.

Никто не ответил. За окном прошла машина, притормозила у подъезда напротив, посветила фарами в темноту двора. Тополь отбросил длинную тень и снова убрал её.

Марина думала о том, что право — странное слово для такого вопроса. Право обычно даётся снаружи: законом, инстанцией, документом с печатью. Она достаточно проработала с документами, чтобы знать, как это устроено. Но здесь некому было выдать разрешение. Ни закон, ни возраст, ни количество пережитого не превращались в справку: *предъявительница сего имеет право надеяться*. Или не имеет. Ответа не было ни в ту, ни в другую сторону — была только тишина и пустое поле.

Она поставила курсор и написала: *Юрист. Мытищи. Люблю стихи.*

Посмотрела.

Не резюме и не признание. Что-то среднее — три факта, которые ничего не объясняли, но были точными. Как координаты: широта, долгота, высота над уровнем моря. Где она находится — понятно. Кто она — это другой вопрос, с другим объёмом.

Фотографию она выбирала недолго. Не потому что знала, какую выбрать, а потому что знала, какую не выбирать. Не ту, где Ирина попросила улыбнуться и она улыбнулась — получилось правдиво в смысле мышц, неправдиво в смысле всего остального. Не ту, где на ней пальто, которое ей нравилось, но в котором она выглядела старше, чем ощущала себя. Была одна фотография — прошлой осенью, на лавочке в парке, Ирина тогда фотографировала что-то другое и поймала Марину случайно: та смотрела куда-то в сторону, не в объектив, с выражением человека, который на секунду забыл, что за ним наблюдают. Честная фотография. Не самая выигрышная, но честная.

Она загрузила её.

Нажала «сохранить».

Сайт выдал сообщение: *Ваша анкета заполнена. Вы можете редактировать её в любое время.* Это было утешительно — «в любое время». Как будто ничего необратимого ещё не произошло. Как будто всё можно было переписать.

Марина закрыла ноутбук и взяла чашку с остывшим чаем. Чай пить не стала — просто подержала в руках. Ладони согрелись быстрее, чем чашка.

* * *

Телефон лежал экраном вниз на подоконнике, рядом с чашкой. Марина не смотрела на него минут двадцать — может, больше. За это время она успела сполоснуть чашку, не допив чай, поставить её обратно на подоконник и подумать о том, что завтра надо купить молоко.

Потом телефон дрогнул.

Один раз. Потом ещё два — быстро, как будто торопился.

Она подождала. Телефон затих. Она взяла его.

На экране было три уведомления с сайта. Маленький конверт с цифрой «3» — точно как рабочая почта, только хуже.

Первое сообщение открылось само, когда она нажала на конверт. *Привет красотка, хочу познакомиться.* Без запятой. Марина смотрела на эти слова секунды три, потом закрыла. Не потому что обиделась — «красотка» не задела, она понимала, что это не комплимент, а просто форма обращения, как «гражданочка» в очереди. Просто не было ничего, на что отвечать.

Второй — мужчина, шестьдесят три года, на фотографии в резиновых сапогах с удочкой. Он написал про дачный участок в Дмитровском районе, про то, что в этом году уродился кабачок, и в конце, почти как послесловие: *А вы умеете борщ варить? Я сам готовить не люблю.* Марина перечитала последнее предложение дважды. Он не спрашивал, умеет ли она варить борщ — он сообщал условие. Объявление о вакансии, в которой борщ стоял на первом месте, а всё остальное — по договорённости. Она закрыла.

Третье было длинным.

Мужчина представился Дмитрием, пятьдесят один год, написал что-то про Достоевского в первом абзаце, во втором — про то, как трудно найти человека, который понимает тебя по-настоящему, в третьем начал про свою бывшую жену и почему она его не понимала. Марина читала внимательно, пока не дошла до слов: *Мне кажется, вы именно такой человек, который сможет услышать всё это.* Она остановилась.

Он писал о себе так, как будто она уже согласилась его слушать. Как будто её анкета — три строчки и боковой снимок в осеннем парке — была чем-то вроде заявки на должность исповедника. Или, может, он просто разослал это всем. Сорока женщинам с пустыми полями «о себе» — чуть разные обращения, одинаковый текст про непонятую душу. Это было бы даже честнее.

Она закрыла и его.

Телефон она убрала в карман халата — не на подоконник, в карман, чтобы не видеть экраном вниз и не думать о том, что там может быть ещё что-то.