Сыскарь с того света

И в руке у него что-то блеснуло. Далековато, чтобы разглядеть, но я, по правде, и не нуждался: с бутылкой в гости так не спешат — даже если совсем уже не терпится.

— А ну-ка прибавь ходу! — Я привстал и хлопнул Тойво по плечу. — Гони!

ГЛАВА 10

Великана не пришлось просить дважды.

Он не закричал, не щелкнул вожжами — только сказал что-то негромко, по-чухонски, и каурая рванула с места так, будто в оглобли поставили целую четверку. Коляску подбросило на булыжнике, меня мотнуло к борту — еле удержался.

А мимо уже летели стены домов с вывесками и фонарными столбами. Народ шарахался в стороны. Цыганка в цветастом платке прижала ребенка к подолу, какой-то малый выронил корзину — яблоки посыпались по мостовой, прыгая по булыжникам, мужик с тележкой отпрянул к стене. Тойво обогнул его, даже не шелохнувшись на козлах, и коляска каким-то чудом вписалась в просвет между тележкой и фонарным столбом.

Хороша лошадка. Да и кучер наш новый — колдун, не иначе.

Выстрел ударил сердито и гулко. Из подворотни, той самой, куда нырнул человек с ножом. Голос «смита» я узнал сразу. Серьезный калибр — не какой-нибудь пугач, которым только собак отгонять. Эхо от грохота ушло вверх, к крышам, теряясь за воплями почтенной публики вокруг, и я на мгновение замер на сиденье, ожидая.

Но так и не дождался. То ли второго выстрела не понадобилось, то ли стрелять было уже некому.

— Стой!

Я снова хлопнул Тойво по плечу. И не дожидаясь, пока он натянет вожжи, махнул через дверцу коляски. Прямо на ходу, едва не заехав в лоб ботинком какому-то перепуганному господину. Мостовая ударила в подошвы, и я рванул к подворотне. Народ тут же расступился на пути, за спиной заорал Полоцкий — велел не лезть, наверное… Или просто ругался.

Я не расслышал, не до того было.

Подворотня встретила меня полумраком, запахом сырого камня и чего-то кислого. Двор проходной: взгляд сразу зацепил арку в дальнем конце, а за ней серый прямоугольник соседней улицы, шагах в сорока.

Но случилось все прямо здесь. У стены справа застыла фигура в темно-зеленом форменном кафтане. Городовой — оранжевый кант по воротнику и обшлагам, шаровары, сапоги и шашка на поясе. Он стоял, держась руками за живот, но голова уже свесилась на грудь. Рядом у подкосившихся ног валялся револьвер — из него-то, видимо, и стреляли.

Сам городовой. И выстрелил он, кажется, мимо.

Пятеро парней в поддевках и картузах стояли ко мне боком, будто нарочно выстроившись у поверженного городового полукругом. И уже прямо над сползающей по стене фигурой — шестой. Чуть постарше остальных, да и одет побогаче — в суконную тужурку военного кроя, с мягкой фетровой шляпой на голове.

Он-то и держал в руке нож. И держал правильно — низко, у бедра. Наверняка достал из-за спины уже подходя. Так, что бедняга городовой едва ли успел заметить, как остро отточенное лезвие вошло ему в живот по самую рукоять.

— Стоять! — заорал я. — Полиция!

Крикнул и тут же сообразил, что один. Коляска с Тойво и Полоцким осталась на улице. Без револьвера, даже без трости или палки какой-нибудь — куда уж тут драться.

А ведь придется. Порою в подворотнях одно только слово «полиция» работало не хуже кулака, но тут господа попались не из пугливых. И сразу видно, что не шпана: обычные мазурики с Сенной или Лиговки городовых не трогали, даже когда совсем прижимало: знали, что за такое положено.

А эти полезли.

Главарь с ножом без спешки развернулся в мою сторону. Ухмыльнулся — и ухмылка у него вышла уж очень нехорошая.

— Полиция, говоришь? — Он оглядел меня с головы до ног, будто прицениваясь. — Ну давай, полиция. Лови, если смелый.

Он еще не успел даже кивнуть своим, как все пятеро тут же рванули к арке напротив. Разом, слаженно — видно, что не впервой. Главарь тоже развернулся и побежал, но как-то без спешки, чуть ли не вразвалочку — видимо, решил, что один сыскарь без оружия ему не страшен.

Ну, это мы еще посмотрим!

Я бросился за ним. Старшего бери первым, остальные сами приползут, если нажать как следует. Привычка оказалась крепче здравого смысла, и слава богу: думать мне сейчас было некогда.

Догнал я главаря в три прыжка. Вцепился в рукав тужурки и рванул на себя, стараясь ненароком не напороться на лезвие, вот только и левая рука у парня оказалась как бы не пострашнее той, что с ножом. Ударил он снизу, под ребра — коротко и точно, явно со знанием дела. Как кувалдой врезал, хотя с виду не богатырь, да и ростом пониже меня.

Аж в глазах потемнело. Что-то под шинелью хрустнуло, и я думал, упаду — а нет, стою. И сила никуда не делась, только в боку горит, будто каленым прутом приложили. Я ударил в ответ — правой в челюсть. От бедра, по-деревенски, какой уж тут английский бокс. Зато крепко ударил, и попал как положено — после такого не встают.

А этот едва дернулся. Мотнул головой, сплюнул и уставился на меня — а глаза уже желтые. Не карие, не серые, не зеленые даже — янтарные, и не двигаются почти. Даже взгляд другой стал, у человека такого не бывает.

Ну, понятно. Особый гражданин. В прошлый раз кто-то из его родни едва не выпустил мне кишки на Сенатской, и по уму надо бы было испугаться, а почему-то не вышло. То ли оттого, что страх куда-то подевался с той самой ночи, то ли потому, что этот волколак пока еще выглядел как человек. И дрался по-человечески.

А уж с людьми-то мы работать обучены.

Я заметил, как пальцы на его левой руке дернулись, ногти будто поплыли и потемнели, удлиняясь. Хотел когти выпустить, но передумал — или не позволил себе. Перехватил нож поудобнее и шагнул вперед. Тоже скверно, но тут хотя бы понятно, что делать: не первый раз и, будем надеяться, не последний.

Я сдернул с плеч шинель — ту самую, что так и не вернул Полоцкому, — и бросил на руку с ножом. Ткань повисла на лезвии, клинок увяз, и я кое-как перехватил запястье через складки и дернул вниз.

Уж простите, ваше высокородие, мне своя шкура генеральского сукна дороже.

Волколак сердито зарычал — низко, утробно, будто уже и не человеческой глоткой, а звериной, — и рванул руку. Нож прошелся по шинели, ткань затрещала, но все-таки удержала, не выпустила смертоносную сталь, и дальше мы дрались уже на равных.

Хотя легче, надо сказать, не стало. Пальцы у волколака держали как клещи, а бил он так, что дюймовая доска бы пополам треснула. Я получил по скуле, по уху, сам попал ему локтем в горло, и мы покатились по земле, поднимая пыль и оставив где-то по пути фуражку со шляпой.

До самой стены, и там волколак оказался сверху. Навалился, прижал коленом, и я увидел совсем близко лицо, уже мало похожее на человеческое: клыки длинные, белые, десны набухшие, а пахло из пасти чем-то густым и звериным, от чего хотелось держаться подальше.

Вот только деваться было некуда: волколак сжал мне горло. Сильный, сволочь, — и не как кузнец или грузчик, а совсем иначе, будто под тужуркой у него вместо мышц стальные канаты. Злобная морда уже расплывалась перед глазами, и я уперся плечом в стену, а ладонями — обеими сразу — волколаку в грудь, чтобы хоть немного ослабить хватку.

Тяжело. Как телегу поднимаю, и не простую, а кирпичом груженную. И вроде и не по силам такое человеку, и воздуха в груди уже не было — а справился. Всего на одно мгновение, но пальцы на горле разжались, и в янтарных глазах напротив мелькнуло удивление.

Я кое-как высвободил левую руку, вцепился волколаку в волосы на затылке — и приложил головой об стену. Со всей мочи, какая осталась. Что-то хрустнуло — то ли кирпич, то ли кости, попробуй тут разбери, — и дышать тут же стало легче. Я ударил снова — послабее, чем в первый раз.

Но и того хватило. Волколак обмяк и навалился на меня всем весом — тяжелый, мокрый и уже неподвижный. Я кое-как спихнул его, выбрался и сел у стены, привалившись спиной к кирпичу.

Ребра справа горели. Горло саднило. Костяшки на обеих руках сбиты в кровь, шинель — вон она, на булыжнике, в пыли, разрезана ножом от ворота как бы не до середины спины. Совсем пропала, тут и шить уже без толку — зато сам живой.

И только когда перед глазами наконец перестали лихо отплясывать цветастые кляксы, я сообразил, что дрался не один. Тойво добрался во двор позже меня, но, как и положено извозчику, запрягал долго, а ехал быстрее некуда. И пока я возился со старшим волколаком, он отбивался от троих разом.

И неплохо, надо сказать, отбивался. Один уже лежал на булыжнике, скрючившись. Второй отходил к арке, прихрамывая и волоча левую ногу, и видно было, что драться ему совсем уже не хочется. Но третий вдруг перестал кружить по двору и рванул вперед, на ходу доставая что-то из кармана поддевки.

— Тойво, берегись!

Я бросился было на помощь, но ноги не слушались — еле поднялся, куда там скакать. И волколак успел первым. Нырнул под здоровенную ручищу, ударил снизу, в бок, выцеливая острием печень — и достал-таки. Нож ушел под армяк чуть ли по самые пальцы.

И лязгнул — будто не в тело, а по камню попал. И некогда вроде было удивляться, но я успел заметить, как у волколака отвисла челюсть. Да и у меня, признаться, тоже.

А Тойво даже не поморщился. Отступил на полшага, размахнулся — и врезал так, что тощие ноги в яловых сапогах вдруг подлетели выше головы. Волколака швырнуло в сторону арки, за ним, прихрамывая, направился второй. А потом поднялся и третий, и побежал — только подошвы простучали по булыжнику.

— Ты как? Живой? — Я кое-как доковылял до Тойво и принялся елозить руками по одежде, выискивая кровь. — Куда ткнул?!

Великан глянул на меня сверху вниз — спокойно и даже с некоторым удивлением. А вот собственное здоровье его, похоже, нисколько не беспокоило.

— Да ничего, ваше благородие. Мой шкура крепкий. — Тойво провел ладонью по боку и добавил с чувством: — Армяк попортил, паскудник!

И правда, дыра получилась изрядная, два пальца пролезет. А под ней ничего — ни пореза, ни даже царапины, крови и следа не было. Только на булыжнике у моих ног валялся кусок ножа — лезвие обломилось у самой рукояти. Край неровный, будто железо не выдержало и лопнуло. Не лучшее оружие, стало быть, и заточка так себе, но ломаться об ребро нож никак не должен…

Это если им нормального человека тычут, конечно, а не особого гражданина.

— Догнать бы этих, — вздохнул я.

Сделал шаг к арке, второй и понял: нет, не догоню. Ноги держали как положено, но в боку что-то скрипело при каждом вдохе, а волков уже и не слышно. Пропали, затерялись на соседней улице — как не было.

— Удрали? Тьфу ты…

Из двери напротив вышел Полоцкий. Не выбежал — именно вышел, явно никуда уже не торопясь. Сюртук расстегнут на верхнюю пуговицу, на плече серая пыль от стены, но сам как будто целый. Хотя подраться явно успел, раз уж прямо на ходу вытирал набалдашник трости платком.

— А вы, Сергей Иванович? — Я шагнул навстречу. — Поймали кого?

— Да куда там. — Полоцкий махнул рукой и спрятал платок. — Не те годы, чтобы за молодыми бегать.

Говорит, а сам даже не запыхался. Ни пятнышка на сюртуке, если не считать пыли. Ни царапины. От него, получается, двое на лестницу убегали — и ведь не убежали, сцепились. Молодые парни, наверняка у каждого или нож, или кастет, или еще чего похуже — вроде зубов с когтями. Я с одним-то еле справился, а Полоцкому хоть бы что. Вон, стоит — чистенький, спокойный, трость под мышкой. И на годы жалуется.

Крут его высокородие, ничего не скажешь.

— Шустрые, заразы, — Я кивнул в сторону арки. — Хотя одного городовой подстрелить, может, и успел.

— Подстрелить-то, может, и подстрелил, — поморщился Полоцкий. — Да только помогло ему, сам видишь, не особо.

Я захромал к телу. Бедняга лежал у стены, скрючившись набок, — так и сполз, как я его видел минуту назад, только руки уже не держались за живот. Форма спереди потемнела от крови, и снизу по булыжникам растекалась густая темная лужица. Две раны — одна на вершок ниже пупка, вторая правее, под ребро. Знали, куда колоть — и не наугад, а с расчетом, чтобы уж наверняка на тот свет отправить….

В случайной драке так не тычут.

Я присел и приложил два пальца к шее, под челюсть.

Пульса нет. Кожа теплая еще, но это ничего не значит — я знал. Глаза полуприкрыты, лицо белое, с тонкими усами. Не старый, лет тридцать пять на вид. А может, и того меньше.

Поэтому и заметил, успел схватиться за кобуру. Выстрелил раз, второй уже не дали. А попал ли — бог весть. Крови рядом с городовым, кроме его собственной, как будто не было. Впрочем, волколака пулей не больно-то возьмешь, в этом я уже успел убедиться.

На своей, кстати, шкуре.

— Что ж такое делается… — Сверху скрипнула рама, и испуганный женский голос запричитал: — Городового средь бела дня убили!

Окно захлопнулось, и во дворе снова стало тихо.

— Не успели. — Я выпрямился и отряхнул колени. — Теперь только вот этого допрашивать, — я кивнул в сторону волколака, которого приложил головой об стену.

— Да как ты его допросишь? — Полоцкий приподнял бровь и мрачно ухмыльнулся. — Он и не дышит.

Как не дышит? Я всего-то раз стукнул. Ну, может, два — крепко, спору нет… но не настолько же!

Я подошел. Волколак лежал на спине, как я его спихнул — так и остался. Тужурка задралась, волосы справа мокрые, на стене чуть выше моего колена — темное бурое пятно. Зубы спрятались, глаза вернули цвет и теперь не мигая глядели куда-то вверх, будто высматривая что-то в синем прямоугольнике неба над крышами.

Самое обычное лицо. Человеческое.

— Как же так, Сергей Иванович? — Я на всякий случай пощупал шею волколака и выпрямился. — Вы же сами говорили — их так просто не убьешь.

Полоцкий прищурился и посмотрел на меня. Не как прежде, а будто прикидывая что-то про себя. Потом перевел взгляд на стену, где осталось темное пятно — и снова на меня.

— Мало ли чего я говорил, Петр Алексеевич, — вздохнул он, отворачиваясь. — Ладно. Сейчас приставу дела сдадим — и поедем.

С улицы доносился топот сапог, голоса. На стрельбу и шум уже сбегались городовые с соседних улиц, а за ними подтянется околоточный. Потом пристав — все как положено. Надолго задержать нас, пожалуй, не задержат — не по чину им статского советника бумагами всякими мурыжить. Да и допрашивать здесь уже, можно сказать, и некого.

Городовой мертв, волколак мертв. А остальные ушли, и лиц я не запомнил — не до того мне было, чтобы разглядывать.

— А куда ехать-то, Сергей Иванович? — Я подобрал с мостовой фуражку. — На Гороховую или?…

— А сам-то как думаешь? — Полоцкий, уже шагавший к подворотне, обернулся. — Шинель тебе купим. А потом в Контору поедем, рапорт писать. — Он застегнул верхнюю пуговицу на сюртуке и поправил ворот — аккуратно, не торопясь, будто и не стоял посреди двора с двумя покойниками. — Доложить надо, что зубастые совсем распоясались.

ГЛ