Выносчик — Том 2. Мир

Глава Двадцать восьмая. Ритуал

Лето того года было жарким и белым от пыли. Июль стоял над Москвой неподвижно, как стояла бы над окопом духота перед грозой, — только гроза не собиралась, и город плавился, обливался, пил мороженое и оплывал асфальтом. Вечерами, после пар, Вадим выходил из здания института на шоссе Энтузиастов, и его обдавало тёплым дыханием шоссе — бензин, пыль, смола, — и над всей этой духотой, над крышами и антеннами, висело высокое белёсое небо, ни тучки, ни ветра, и в небе этом было что-то от неба над южными горами: то же выцветшее, выжженное безразличие.

Летом у франчайзи было мёртвый сезон и живая работа — так учил Палыч. «Мёртвый сезон» значило: бухгалтерия в отпусках, до закрытия квартала далеко, больших внедрений никто не начинает. «Живая работа» значило: те, кто работает, — ломаются; а кто ломается летом, тому надо чинить летом. И Вадим ездил и чинил.

К осени он уже знал работу стажёра наизусть, и работа эта сложилась в его руках в порядок, в чёткий ритуал, почти в службу. Обновление информационной базы он производил как обряд — всегда один и тот же, всегда в одном и том же порядке, и порядок этот никому не был вменён, он выработался сам, из опыта, как вырабатывается порядок подготовки оружия к бою.

Сначала — бэкап: выгрузить базу в файл, проверить, что файл не пустой и открывается; бэкап — это патрон в патроннике, без него не выходить. Потом — тестирование и исправление ошибок: база, как человек, копит в себе болезни и молчит, пока не рухнет; тестить её надо до обновления и после. Потом — само обновление, в монопольном режиме, когда все пользователи выведены и база заперта изнутри, — потому что обновлять открытую всем базу — всё равно что менять колесо машине, которая едет. И в конце — снова тест, снова бэкап, и записка клиенту: что сделано, что проверено, что делать, если что.

Он писал эти записки от руки, косым, ровным почерком, и Палыч, увидев первую, долго её рассматривал.

— Ты что, — спросил он, — в армии писарем был?

— Нет. Но донесения писать приучен.

— Донесения, — Палыч усмехнулся и положил записку на стол. — Оставь. Я её в рамку вставлю. «Что сделано, что проверено, что делать, если что». Половина контор в городе не умеет так после себя убирать.

Клиенты у «АС-Сервиса» были те самые, из которых состоит страна: пекарня в Люблине, где пекарь-хозяин сам стоял у теста и сам же вводил накладные, руки в муке; стройка у станции, где прораб держал базу в вагончике и боялся её, как боится живого зверя; магазинчик запчастей, где супруги торговали и ссорились прямо при нём, она — за кассой, он — за компьютером; фирмочка с вывеской «Оптовая торговля», три стола, директорская иномарка у входа и налоговая, ходившая кругами. Вадим смотрел на эти конторы, как смотрел когда-то на чужие гарнизоны: у каждой свои порядки, свой часовой, свой склад боеприпасов, свой командир со своим характером. И у всех — одна беда: учёт.

Учёт в стране был болен. Не программа была больна — страна была больна: вчерашняя советская бухгалтерия, выброшенная на рынок, как выбрасывают старую мебель, цеплялась за жизнь кто как умел. Вадим видел шкафы с папками, где за девяносто восьмой год лежали пустые корешки; видел тетради в клеточку, ведённые параллельно базе, «на всякий случай»; видел главбуха, которая отказывалась уходить с 7.5, потому что «на ней вся отчётность сидит, а на вашей ещё неизвестно что». Он никого не переубеждал словами. Он делал своё дело ровно — и они привыкали.

Осенью случился и первый разговор о границах. Приехал он на обновление к директору оптовой фирмочки — тому самому, с иномаркой; тот, проводив его в кабинет, прикрыл дверь и, глядя в сторону, заговорил о другом:

— Слушай, тут какое дело. Товар у меня часть идёт мимо кассы. Ну, сам понимаешь. Сделай так, чтобы эта часть в оборотах не светилась. Тебе — пятьсот, сверху, наличными. И дальше так же будем.

Вадим молчал. Пятьсот — это было больше его месячной тогдашней. Он молчал и смотрел на директора, а в голове у него, чётко, по-уставному, выстраивался ответ, и ответ был не про деньги.

— Не сделаю, — сказал он.

— Боишься? — директор усмехнулся. — Все боятся, а делают.

— Не боюсь. Не буду. Программа считает то, что есть. Если у вас товар идёт мимо учёта — это не к программе, это к вам. Чинить надо не базу.

— А ты не умник, — директор нахмурился, и лицо у него стало тяжёлое. — Все умничают, а жить как?

— Честно, — сказал Вадим. — Труднее, но проще.

Он обновил базу, подписал акт и уехал. В офисе рассказал Палычу — не жалуясь, а докладывая, как положено. Палыч выслушал, кивнул и налил себе чаю.

— Правильно, — сказал он. — И вот что, Вадим, запомни, это тебе не в институте расскажут. К нам такие заходят постоянно: «сделай, чтобы не светилось», «подрихтуй отчёт», «а можно это стереть». Лет пять назад я тоже махал рукой — выживание, рынок, все так. А потом понял простую штуку. Мы не для этого. Мы — порядок наводим, а не прячем сор. Кто прячет сор — того рано или поздно накрывает, вместе с нами, потому что подпись наша рядом стоит. Так что правило конторы: серым — нет. Хоть пятьсот, хоть пять тысяч. Клиентов меньше — сон крепче.

— Понял, — сказал Вадим.

— Запомни ещё, — Палыч посмотрел на него внимательно. — Клиент, который просит такое, — он тебя не уважает. Он тебя использует. А ты военный, ты разницу понимаешь: когда используют, а когда уважают. Впрочем, ты понимаешь.

Вадим понимал. Используют — когда берут и не считаются; уважают — когда берут и помнят. Разницу он узнал не в бизнесе.

Той же осенью у него завелась Аська. Показал её Профессор: установил на рабочий компьютер, дал свой номер, научил стучаться. Ночами, когда город затихал и мать уже спала, Вадим сидел на кухне в свете одной настольной лампы и слушал — как слушают эфир, — ждёт ли кто на связи. Профессор был онлайн ночами постоянно: у него был модем и жажда. Переписывались коротко, по-армейски:

«— как база, жива?

— жива. тормозит на группировке.

— индексы смотрел?

— смотрю».

Иногда приходил зелёный цветок чужого статуса — Палыч, — и они перекидывались парой фраз о завтрашних выездах; иногда стучались однокурсники — спрашивали конспекты. Ночь, кухня, лампа, стрекот модема — и вся страна, все её программисты, сидели так же, у своих машин, и это ночное братство казалось Вадиму похожим на наряд на станции: все спят, а ты при деле, и связь есть.

А в конце осени Палыч позвал его в кабинет, закрыл дверь и сказал, что по осени дел у конторы прибавилось и что Вадиму пора перестать быть «на подхвате».

— Со следующего года, — сказал Палыч, — поведёшь своих клиентов. Сам. От заявки до акта. Платить будем по-новому: ставка плюс проценты. Ты готов?

Вадим подумал и ответил, как отвечал всегда, когда был уверен:

— Готов.

За окном офиса догорал закат — низкое ноябрьское солнце уже утонуло в крышах, и небо над шоссе Энтузиастов стояло тёмно-синее, с одной длинной оранжевой полосой, ровной, как строка отчёта, — и Вадим, выходя вечером из офиса, посмотрел на эту полосу и подумал, что день, как база, закрылся корректно: без ошибок, с бэкапом. Таких дней у него с тех пор становилось всё больше.

Глава Двадцать девятая. Самоучка

Зима в тот год встала рано, в самом конце ноября, и с первых же дней пошла снегопадами — мягкими, обильными, городскими: снег валил густо, без ветра, фонари стояли в нём как в молоке, и по утрам Москва выходила раскапывать себя — скребками, лопатами, плечами, — и к полудню опять белела.

В ту зиму Вадим стал самоучкой.

Днём он работал: свои клиенты, заявки, выезды, акты. Вечером — институт: второй курс нагружал базами данных, и это было к месту. А ночью, на кухне, при лампе, он учился сам — по книге Радченко, купленной в дом техники наискосок от работы, толстой, в мягкой обложке, с дискетой внутри. Книга была путеводителем по стране под названием «1С:Предприятие 7.7»: язык, справочники, документы, регистры, запросы. Он читал её, как читают наставление по стрелковому делу: медленно, с карандашом, возвращаясь.

Он делал всё, что велела книга, и сверх того. Разбирал чужие конфигурации по ночам — выгружал, распечатывал модули, раскладывал по столу, как раскладывают схему связи. Устроил себе машинное время: у Профессора обновился компьютер, старый его он отдал Вадиму за бутылку чая, и теперь кухня ночью гудела, и модем стрекотал, и Аська моргала зелёным до двух часов. Он прошёл книгу за зиму — не прочёл, а прошёл: с боями, с повторами, с ночными прорывами и утренними «не могу понять регистры». Регистры дались труднее всего.

Регистры — это было сердце семёрки, её тайная механика: не документы и не справочники, а движения, итоги, виртуальные таблицы. Вадим долго не мог их ухватить — понимал по отдельности, а вместе не складывалось, — и однажды в отчаянии сравнил с тем, что знал железно: это как расход боеприпасов. Документ «приход» — привезли ящики; документ «расход» — выдали; а регистр — это то, что осталось на складе сейчас, и то, что было на любое число. Склад боеприпасов, записанный в книгу движений. С этой минуты регистры встали на свои полки в его голове, и он уже никогда в жизни их не путал.

В феврале его позвали на хлебозавод.

Это был первый его самостоятельный клиент «по-крупному» — не пекарня, а завод: корпуса, силосные башни, запах тёплого хлеба на весь район, ночная смена, вагоны муки. Учёт стоял на «Торговле и складе» 7.7, и стоял плохо: базу вёл один человек, кладовщик-энтузиаст, который уже три года как стал «айтишником поневоле» и держал всё на честном слове, на дискетах и на страхе. Заявка пришлась на переделку отчёта «остатки и цены» — отчёт им нужен был свой: по складам, по группам, с ценами последнего прихода и колонкой отклонений.

Вадим приехал на завод в десять вечера, после института. Его провели через проходную, где пахло дрожжами и ваксой, в конторку при лаборатории, где стоял компьютер и сидел тот самый кладовщик-энтузиаст, усталый мужик в свитере, все пальцы в мозолях от клавиатуры.

— Вот, — сказал он, показывая на экран. — Видишь, как долго? Каждый отчёт — минут пять. Начальство ругается. Говорят: конфа тормозит. А я что, я только кнопки жму.

Вадим сел, посмотрел базу — и увидел то, что видел потом на десятках заводов и что запомнил на всю профессию: база была запущена, как запускается техника без обслуживания. Три года движений, сотни тысяч записей, и всё это — без индексов, без архивации, с периодикой, не пересчитанной со дня установки, — и запрос, который гонял по всем этим полям полный перебор, разворачивая данные в память, как разворачивает пружину.

Он не сказал «конфа тормозит — надо новую». Он сделал то, что делал всегда: навёл порядок. Пересчитал итоги. Поставил в запросе условия на период, отрезал лишние поля, добавил индексирование там, где шёл перебор. Запустил отчёт — и он вышел не за пять минут, а за двадцать секунд. Кладовщик смотрел на экран, потом на Вадима, потом опять на экран — как смотрят на заклинание.

— Это всё? — спросил он шёпотом.

— Это начало, — сказал Вадим. — Теперь ваш отчёт.

Отчёт он писал две ночи. Писал — и сам себе удивлялся: оказалось, код писать можно по-разному. Можно писать как в институте — лабораторно, ради зачёта. А оказалось — можно писать, как рассказывают историю: вот склад, вот товар, вот его цена последнего прихода; сперва спросим одно, потом другое, потом сложим и покажем человеку строку, чтобы он понял и обрадовался. Утром после второй ночи он запустил отчёт у кладовщика, отчёт вышел ровными колонками — остатки, цены, отклонения, — и кладовщик, глядя на него, вдруг говорит:

— Слушай, а ведь я эту таблицу десять лет на бумаге держал. Каждый день, от руки. А теперь — нажал — и есть.

— Теперь — нажал, — согласился Вадим.

Он ехался домой ночным троллейбусом — пустым, гулким, с жёлтым светом и мокрыми окнами; снегопад шёл, троллейбус шёл сквозь него медленно, с остановками, и Вадим стоял у окна и смотрел, как в белой мгле проплывают тёмные кроны деревьев, — простоял бы так до конца маршрута. Он был в тот час тихо, глубоко счастлив — тем редким счастьем, когда усталость правильная, дело сделано до конца и человек на своём месте. Десять лет человек писал таблицу от руки — и вот больше не будет писать. Это было маленькое, незаметное никем освобождение — и Вадим думал, что из таких маленьких освобождений, по одному заводу, по одному кладовщику, и складывается та большая перемена, которую никто не замечает, пока она не случилась.

Весной он сдал сессию второго курса, и Палыч, узнав про хлебозавод, долго молчал, а потом сказал:

— Так. Значит, так. Отчёты ты писать умеешь, базы чинить умеешь, клиента не испугал. Всё, Вадим. Ты больше не стажёр. Ты специалист. Оформляю.

Он поднял зарплату — впервые за год не на десятки, а вдвое, — и Вадим в тот вечер принёс матери торт. Мать посмотрела на коробку, на него, всё поняла и сказала только:

— Ну вот. А ты боялся в двадцать четыре года начинать.

— Не боялся, — сказал Вадим. — Тяжело было.

— Тяжело и боязно — разное, — сказала мать. — Ты, главное, спи. Ты у меня в ту зиму как скелет с глазами был.

И она налила чаю, и они сидели на кухне вдвоём, и за окном над их двором стояли в ночном свете берёзы — мокрые, тёмные, уже с наклюнувшимися почками, — и Вадим смотрел на них и думал, что зима кончилась и что всё у него теперь получится, потому что он наконец понял простую вещь: чтобы научиться, не надо ждать, пока научат. Надо взять книгу, сесть ночью и пройти её, как проходят маршрут, — самому, до конца, с повторами.

Глава Тридцатая. Пора, Вадим

Две тысячи второй год шёл Вадиму на пользу, как идут на пользу солдату вторая и третья службы: тело уже знало ремесло, душа уже не тратилась на страх, и всё, что вчера было подвигом, стало работой, а работа эта становилась — жизнью.

Он вырос из стажёров окончательно и без возврата. Клиентов у него теперь было своих — два десятка, от пекарни до двух оптовых баз; он вёл их от заявки до акта, и клиенты, поначалу морщившиеся на «новенького», к концу года просили Палыча: «пусть приходит Горских, нам к нему привычно». Палыч не возражал — он вообще смотрел на Вадима той осенью внимательно, как смотрят на сына, который стал выше отца.

Деньги пришли настоящие. Четыреста у.е., потом пятьсот, к осени — шестьсот, и это были в той Москве уже настоящие деньги, о которых год назад он и не думал: не богатство, нет, — но контора платила вовремя, и он впервые в жизни откладывал. Отложенное лежало в конверте на верхней полке шкафа, и мать знала, где оно лежит, и оба знали, на что оно: на её глаза. Очки она себе так и не купила «после праздников» — он купил ей сам, свёл к врачу, и врач сказал: «а вы, мама, запустили; теперь носить постоянно». Мать носила очки не снимая, маленькая, прямая, в тонкой оправе, — и ему казалось, что она в них стала похожа на учительницу, а она смеялась: «я, сынок, сорок лет уколы ставила, какая из меня учительница».

Институт шёл своим чередом. Третий курс — курсовые, базы данных, курсовая у него была — сама просилась — про учёт: «Автоматизация складского учёта на базе 1С:Предприятие 7.7», и он писал её не для галочки, а как наставление: с диаграммами от руки, со схемой регистров, с примерами из своей пекарни и своей оптовой базы. Руководитель, доцент Маргарита Сергеевна, прочитав, сказала: «Вы понимаете, о чём пишете. Это редкость».

Летом они с матерью поехали в Дудкино.

Ездили теперь каждый год, в августе, на неделю-другую: мать к сестре, он — к роще. Дудкино не менялось, и в этом была его сила: те же избы под железом, тот же пруд с зелёным краем, та же роща над водой — берёзы, одна к одной, старые, с чёрными прожилками по белому, с плакучими, развесистыми кронами. Вадим приходил туда по вечерам, когда солнце шло за дальний лес и вода делалась розовой, стоял у той самой берёзы — она росла на бугре, отдельно, с огромной, склонённой к воде кроной, — и стоял долго.

Он стоял и смотрел, как она стоит.

Была в этой берёзе та особенная, ни на что не похожая верность, которую он знал с детства и которую не умел назвать словом, пока не сложилось само: она стоит и ждёт. Не цветёт пышнее других, не тянется из последних сил — стоит. Ждала его отца, когда тот был мальчишкой и купался тут в пруду; ждала его самого — маленьким, в начале восьмидесятых, когда отец, ещё живой, стоял тут с ним рядом, в своей кепке, и учил бросать веточки в воду: «считай, сынок, до трёх — и бросай: вода любит счёт»; ждала и после — в девяносто четвёртом, перед проводами, когда он стоял тут уже с одной матерью; ждала и в девяносто пятом, когда он был уже не здесь. Дерево не умеет ждать — так думают люди, у которых нет своей берёзы. У Вадима она была, и он знал: она ждёт, и потому ему можно уезжать куда угодно — в Москву, на любую работу, на любую войну, — потому что есть точка на земле, где его дождутся в любом случае. Не человеком — так тенью; не тенью — так памятью; не памятью — так корнями.

В тот вечер мать пришла к роще сама — редко она ходила теперь, ноги не пускали далеко. Постояла рядом, опёршись на его руку, посмотрела на воду и сказала:

— Хорошо-то как. Как в детстве. Ты вот этот бугорок помнишь? Тут папа твой сидел, когда ты маленький купался — восемь годков тебе было, последний его август. Сидел и молчал. А потом сказал мне: «Лида, — сказал, — наш-то — крепкий. Откуда бы ни ушёл — всё равно домой вернётся. Он упорный, наш-то». В ту осень его и не стало... — Она помолчала. — Деревья-то всё те же. Только мы меняемся.