КОНТРАКТ С ХАОСОМ

— Азрэль, — сказал он после долгой паузы, пробуя слово на вкус, как пробуют языком расшатанный зуб. — Так меня называли. Я не уверен, что это имя всё ещё моё, но других у меня не осталось.

— Азрэль, Первый из Семи, — подтвердила Элис, и в этот момент сообразила, что третье условие протокола исполнилось само собой, потому что истинное имя запечатанного ей подарил школьный учебник, напечатанный победителями, и эта мысль оказалась страшнее всего, что она увидела в зале.

Мира, поднявшаяся с колен и отряхнувшая пыль с коленей своих штанов, заявила голосом, в котором впервые за десять лет их знакомства не было ни капли иронии, что вытаскивать их отсюда она будет сама, но с завтрашнего дня пьёт только лучшее вино и только за счёт Элис, потому что то, что она сегодня увидела, не оплачивается и не развидевается, и Элис молча кивнула, потому что спорить с этим утверждением не имело ни малейшего смысла.

Обратный путь наверх прошёл в гробовом молчании, нарушаемом только тихой, витиеватой бранью Миры, шедшей в арьергарде и обещавшей Элис все круги ада за то, что та притащила в её город древнее божество, даже не удосужившись прочитать инструкцию по технике безопасности, и один раз, на крутом пролёте, Азрэль пошатнулся, и Элис, не раздумывая, подставила плечо, и он оперся на неё с той осторожностью, с какой опираются на лёд, не уверенный в его толщине, и в этот момент она впервые почувствовала, каким лёгким оказалось его тело после тысячелетнего заточения, лёгким до неправдоподобия, до страха.

Когда они выбрались из люка в ночные переулки Серой Зоны, Азрэль остановился посреди мостовой, запрокинул голову и начал смотреть на небо, на редкие звёзды, пробивающиеся сквозь смог, на светящиеся вывески таверн, на руны контрактов, мерцающие на запястьях редких прохожих, и в его взгляде было столько растерянности и тихой скорби, что Элис почувствовала, как через связывающую их нить передаётся эмоция, похожая на горе человека, вернувшегося домой и обнаружившего, что его дом сгорел дотла, а на пепелище чужие люди построили чужие жизни.

Он назвал этот новый мир клеткой из бумаги, сотканной из бесконечных обязательств, печатей и мелких сделок, которыми люди добровольно опутывали себя, меняя свободу на иллюзию безопасности, и Элис не стала с ним спорить, потому что как юрист она знала цену этой бумаги лучше, чем кто-либо другой, и знала, что иногда эта бумага спасала жизни, а иногда ломала их с тем же бесстрастным хрустом, с каким рвут старый пергамент, и она только сказала, что для неё эта бумага является не клеткой, а работой, и Азрэль переспросил, добровольной ли, и она честно ответила, что не всегда, и он кивнул с таким видом, будто этот ответ устроил его больше любой клятвы.

Мира оставила их у входа в её подъезд, взяв с Элис слово, что завтра они обсудят случившееся за кружкой лучшего эля в «Ржавом Контракте», и исчезла в темноте переулков с ловкостью существа, для которого ночь была не временем суток, а родиной, и Элис с Азрэлем поднялись по лестнице на седьмой этаж молча, и на площадке он задержался у мерцающей электрической лампы в подъезде, спросив, какой дух молнии заточён в этом стеклянном пузыре, и Элис пообещала объяснить завтра, потому что сегодня у неё не осталось сил объяснять даже себе, как устроен мир, в котором она умудрилась подписать контракт четвёртого уровня собственной кровью.

В её маленькой квартире на седьмом этаже Азрэль вёл себя с той же осторожной, почти благоговейной неуверенностью, с какой ведут себя в музее, боясь случайно задеть экспонат: он долго рассматривал электрический чайник, спросив, какого духа воды требует этот металлический сосуд, и холодильник, который он открыл, подставил ладонь под холод и закрыл, назвав зимним ящиком, и водопроводный кран, под струёй которого он держал руку так долго, что Элис забеспокоилась, и на её осторожный вопрос он ответил, что пытается понять, в какой реке заточена эта вода и знает ли река о своём заточении.

Когда она налила ему кружку ромашкового чая без сахара, потому что сахар закончился ещё на прошлой неделе, он принял её обеими ладонями, как принимают священный артефакт, требующий немедленной благодарности и вечного хранения, и сделал первый глоток очень осторожно, и не поморщился, а закрыл глаза и сказал, что тепло, которое не обжигает, он забыл отнести к вещам возможным, и Элис, отвернувшись к раковине, позволила себе улыбнуться в полотенце, потому что улыбаться в лицо существу, которое тысячу лет не пило тёплого, было бы невежливо.

Рыжий кот Пункт Четыре, презиравший всех гостей без исключения, сначала забился под шкаф и шипел оттуда добрую минуту, но потом вылез, подошёл к Богу Разрушения, ткнулся мокрой носовой мочкой в его ладонь и, устроившись у него на коленях, начал громко мурлыкать, и Азрэль, тысячелетиями знавший только ненависть, страх и холод Пустоты, замер, а затем несмело, кончиками пальцев, начал гладить зверя, словно боясь, что тот рассыплется в прах от одного прикосновения, и Элис, глядя на эту сцену из-за перегородки, записала в дневник ровным почерком, не дрожащим, потому что даже страх не имеет права портить документ, что объект не проявляет агрессии, не помнит своего прошлого, реагирует на бытовые предметы любопытством, а не ужасом, что привязка удерживает стороны на расстоянии десяти метров и что пункт семь условий освобождения содержит ошибку, которую она намерена изучить, поскольку контракт, связывающий открывшего и открытого, не определяет, кто из них хозяин, а контракт без иерархической оговорки является договором равных.

Предложенную постель Азрэль вежливо отклонил, сказав, что выспался на тысячу лет вперёд и на тысячу лет назад, и сел у окна, положив руки на колени ладонями вверх, и Элис, улегшись за перегородкой, долго слушала, как за стеной город дышит огнями Башни, и как в её кухне неподвижно сидит существо, которое эту Башню сейчас рассматривает, и руна на её ладони впервые с момента появления не горела холодом, а была тёплой, и вздох, который она услышала прошлой ночью, больше не доносился издалека, потому что дышавший за дверью, которую кто-то забыл запереть, теперь дышал в её кухне, держал обеими ладонями кружку ромашки без сахара и учился заново тому, что мир, оказывается, всё ещё существует, и что в этом мире есть окна, и коты, и тепло, которое не обжигает.

ГЛАВА 3

ДЕСЯТЬ МЕТРОВ

Элис проснулась от тишины, которая была гуще и плотнее обычного, потому что в квартире на седьмом этаже, где она жила последние четыре года, никогда не бывало по-настоящему тихо: за стеной храпел сосед, под окном гудела вентиляция пекарни, а Пункт Четыре ровно в шесть утра начинал требовательно орать, выпрашивая корм, и если кот молчал, значит, в мире что-то случилось, и Элис лежала несколько секунд, прислушиваясь к собственному дыханию, пока не осознала, что тишина вокруг неё не пустая, а заполненная, потому что за тонкой перегородкой гостиной мерно и спокойно дышал Азрэль, и это чужое дыхание вплеталось в привычный гул квартиры, как новая нота вплетается в мелодию, которую слушаешь так долго, что перестаёшь замечать, пока кто-то не сыграет её отдельно.

Привязка в груди пульсировала ровно, тепло, без боли, и Элис поймала себя на том, что прислушивается к ней, как прислушиваются к далёкому радио, настроенному на волну, которую не выбирали, но которую уже не могут выключить, и она откинула одеяло, сунула ноги в холодные тапочки и вышла в гостиную, где застыла на пороге, потому что Азрэль сидел на диване в той же самой позе, в которой она оставила его вчера вечером, когда пошла спать: спина идеально прямая, руки лежат на коленях ладонями вверх, белые волосы рассыпаны по плечам, а серые глаза без зрачков неотрывно смотрят в окно, за которым занимался бледный рассвет и первые лучи солнца касались верхушки Башни Гильдии, окрашивая белый камень в нежно-розовый цвет, и со стороны эта картина выглядела как икона, написанная рукой мастера, который никогда не видел живых людей и рисовал их по описанию.

— Доброе утро, — произнесла Элис, и это прозвучало нелепо, потому что какие могут быть утренние приветствия с существом, которое тысячу лет провело в Клетке и, вероятно, не имеет ни малейшего представления о том, что такое утро, что такое приветствие и зачем люди обмениваются словами, которые ничего не значат, но делают одиночество чуть более выносимым.

Азрэль медленно повернул голову, посмотрел на неё своими нездешними глазами и спросил с абсолютно серьёзным выражением лица, без тени иронии или подтекста, что такое «доброе утро», и Элис застыла с кастрюлей в руках, потому что вопрос был задан так искренне, что ей потребовалось несколько секунд, чтобы сформулировать ответ, и она поймала себя на том, что объясняет очевидные вещи с той же тщательностью, с какой объясняла клиенту пункт контракта, написанный на забытом диалекте.

— Это приветствие, которое люди говорят друг другу, когда солнце поднимается над горизонтом, — сказала она наконец, ставя кастрюлю на плиту. — Оно означает, что ты желаешь собеседнику хорошего начала дня, и ничего сложного в нём нет, просто слова, которые делают утро чуть менее одиноким.

Азрэль молчал долго, переваривая услышанное с той медлительностью, которая свойственна существам, привыкшим измерять время не минутами, а столетиями, и Элис видела, как что-то неуловимо меняется в его лице, не эмоция, нет, а что-то более глубокое и болезненное, похожее на медленное осознание утраты, которую невозможно вернуть, и когда он заговорил, голос его был тихим и сухим, как голос человека, читающего запись в архивном свитке о собственной жизни.

— Никто не желал мне добра, — произнёс он. — Тысячу лет ни один голос не сказал мне ни одного слова, только тишина и темнота, и я успел забыть, что слова могут быть обращены ко мне, а не произнесены надо мной.

Элис не нашлась, что ответить на это, потому что любые слова утешения прозвучали бы фальшиво и неуместно, поэтому она просто достала две кружки из шкафа, насыпала ромашку без сахара и поставила одну кружку рядом с ним на стол, не перед ним, а именно рядом, на расстоянии вытянутой руки, как приглашение, которое можно принять или отвергнуть, и Азрэль посмотрел на кружку так, как смотрят на поданный в суде документ, подлинность которого ещё предстоит установить.

— Первое, что мы сделаем сегодня, — сказала она, усаживаясь напротив и обхватывая горячую кружку обеими ладонями, — это протестируем привязку, потому что мне нужно понять, как именно она работает, где её границы и существуют ли в ней лазейки, через которые можно хотя бы ослабить связь, если не разорвать её полностью.

Азрэль произнёс слово «лазейки» с таким выражением, будто пробовал его на язык впервые в жизни, и в его голосе послышалось что-то отдалённо напоминающее интерес, и Элис пояснила, делая глоток обжигающего чая, что лазейка — это ошибка в контракте, щель в формулировке, недочёт, который можно оспорить или обойти, и что если они хотят разобраться с привязкой, то должны сначала понять, как она устроена изнутри.

— А потом обойти, — повторил Азрэль, и это прозвучало не как вопрос, а как обещание, данное самому себе.

— А потом посмотреть, что можно сделать, — согласилась Элис, поднимаясь. — Пей чай, он остывает, а потом одевайся: юристы проводят эксперименты по плану, а не по вдохновению.

Тестирование началось в девять утра, когда солнце поднялось достаточно высоко, чтобы можно было выйти на крышу без риска привлечь внимание любопытных соседей, и Элис надела свой неизменный чёрный пиджак с серебряными рунами на рукавах, собрала волосы в тугой пучок и водрузила на нос очки, потому что без очков чувствовала себя беззащитной, как солдат без оружия, а Азрэль накинул на голову капюшон, который она отыскала в глубине шкафа среди старых плащей, и они поднялись по скрипучей лестнице на плоскую крышу, откуда открывался вид на весь Верхний Ковенант: Башня Гильдии, Суд Магов, Академия Контрактов, тысячи крыш, под которыми жили тысячи людей, связанных тысячами контрактов, и ни один из этих людей не подозревал, что на крыше дома номер семь по улице Каменных Фонарей сейчас будут измерять расстояние между юристом и богом.

— Сейчас будем измерять расстояние, — сказала Элис, доставая из кармана блокнот и ручку. — Я буду отходить от тебя, а ты стой на месте, я записываю каждый метр и свои ощущения, и если становится больно или неприятно, говори сразу, не терпи, потому что юристы, которые терпят боль молча, потом не могут дать показания.

Азрэль кивнул, и Элис сделала первый шаг назад, пристально следя за своими ощущениями и за той тонкой серебряной нитью в груди, которая связывала её с этим странным существом, и первый метр не принёс ничего: привязка молчала, нить оставалась свободной и расслабленной, как леска на удочке, когда рыба не клюёт, и второй, третий, четвёртый и пятый метры прошли так же спокойно, только лёгкое, почти неощутимое тепло в груди, похожее на тепло кружки чая в холодный вечер, напоминало ей, что связь существует.

Элис записывала каждый шаг, каждый метр, каждое ощущение, потому что юристы документируют всё без исключения: без документации нет доказательств, без доказательств нет дела, а без дела нет лазейки, и на шестом метре нить начала натягиваться, не больно, но ощутимо, как если бы кто-то привязал к её грудине тонкую резиновую ленту и начал медленно, неумолимо тянуть, на восьмом метре натяжение стало отчётливым, на девятом — неприятным, и она остановилась, чтобы вывести в блокноте ровную строку: «Девять метров: нить натянута, ощущается физически, движение возможно, но с нарастающим сопротивлением».

Десятый метр оказался границей: она сделала ещё один шаг, и мир ударил её в плечо не физически, не магически, а как-то иначе, как если бы она на полном ходу врезалась в невидимую стеклянную стену, которую нельзя было ни увидеть, ни потрогать, но которая существовала абсолютно реально и непреклонно, и Элис отшатнулась, в груди дёрнулось, нить рванулась, и по ней прошла волна боли, не сильной, но отчётливой, как укол иглой прямо в сердце.

Азрэль дёрнулся одновременно с ней, и она видела это по тому, как сжались его кулаки, как вспыхнули чёрные руны-кандалы на запястьях, как он шагнул вперёд, к ней, к нити, к той невидимой границе, которая не пускала его дальше десяти метров от неё, и когда боль отпустила, Элис потёрла грудь и спросила, больно ли ему, и он ответил «да» с таким удивлением, словно впервые обнаружил, что его тело ещё способно что-то чувствовать.

— Мне тоже, — сказала она, делая пометку. — Значит, десять метров — это жёсткий предел, за который мы не можем выйти без последствий для обоих, и это первое условие привязки, которое мы задокументировали.

Они стояли друг напротив друга, разделённые десятью метрами пустого пространства крыши, и между ними пульсировала нить, натянутая, живая, тёплая, и Элис чувствовала, как бьётся его сердце, и знала, что он чувствует, как бьётся её, и это было странное, интимное, пугающее знание, к которому она не была готова, потому что в её профессии чужое сердцебиение обычно слышишь только тогда, когда проверяешь, жив ли клиент после подписания кабального договора.

— Теперь проверим агрессию, — сказала Элис, подходя ближе, туда, где боль стихала. — Попробуй ударить меня, только попробуй, не вкладывай силу, мне нужен сам факт попытки.

Азрэль посмотрел на неё с тем самым выражением детского недоумения, которое уже начало её умилять, хотя она никогда бы в этом не призналась, и медленно произнёс, что она хочет, чтобы он ударил её, и Элис ответила, что хочет проверить, что произойдёт, потому что это эксперимент, а эксперименту нужны результаты, а не мнения.

Азрэль поднял руку медленно, осторожно, как существо, которое тысячу лет не поднимало руку на другого и давно забыло, как это делается, и его ладонь остановилась в десяти сантиметрах от щеки Элис и застыла в воздухе, потому что руны на запястьях вспыхнули ослепительно ярко, и его тело сковал полный паралич: рука не могла двигаться вперёд, пальцы не могли сжаться в кулак, вся его воля разбивалась о невидимый барьер, который был сильнее его самого, и когда он отдёрнул руку и отступил на шаг, в его взгляде было удивление и тихий, глухой гнев, в котором не было злобы, только горечь существа, обнаружившего, что даже собственное тело ему не принадлежит.

— Контракт блокирует агрессию исполнителя по отношению к заклинателю, — произнесла Элис, записывая в блокнот ровным почерком. — Автоматический паралич при попытке, не зависящий от воли, и это значит, что ты не сможешь причинить мне вред, даже если очень захочешь.

— А если кто-то другой захочет причинить вред тебе? — спросил Азрэль, и в его голосе было что-то новое, чего она раньше не слышала, какая-то напряжённая, сосредоточенная нотка существа, которое внезапно поняло, что у его несвободы есть вторая сторона.

— Тогда, согласно условиям привязки, ты обязан меня защитить.

— А если я не захочу защищать?

— Контракт не спрашивает, хочешь ты или нет, потому что контракт существует независимо от твоих желаний, — ответила Элис, и только потом, увидев, как он смотрит на неё, добавила тише: — По крайней мере, так написано в любом договоре, который я читала.

Азрэль молчал, глядя на неё своими серыми, нездешними глазами, и в этих глазах было что-то, чего она не могла прочесть и не пыталась, потому что некоторые вещи не читаются, а только чувствуются, и наконец он произнёс тихо, что защищать её он будет не только по контракту, и Элис подняла голову от блокнота, переспросила, что он имеет в виду, и он ответил, что если кто-то нападёт на неё, то он защитит не потому, что так написано, а потому, что хочет, и она записала это в блокнот не дрожащим почерком, потому что юристы не пишут дрожащим почерком, даже когда внутри у них что-то переворачивается: «Защита заклинателя обязательна по контракту, однако мотивация исполнителя включает личное решение, не прописанное в условиях, что является исключением, требующим наблюдения».

Днём Элис пришлось появиться в Гильдии, потому что дело о Серой Зоне требовало промежуточного отчёта, и отсутствие отчёта в назначенный день означало бы нарушение процедуры, а нарушение процедуры означало бы внимание, которого она сейчас боялась больше всего, и поэтому Азрэль, накинув капюшон, сел за столик дешёвого кафе через улицу напротив входа в Башню, на расстоянии ровно девяти с половиной метров от её кабинета на втором этаже, и Элис, поднимаясь по лестнице, видела в окно, как он сидит неподвижно среди суетливых посетителей, как официантка трижды подходит к нему и трижды уходит ни с чем, потому что он не заказывает ничего, не зная, что здесь принято заказывать, и эта картина была одновременно нелепой и трогательной, как бог, ожидающий у раздевалки.

На входе охранная руна-сканер мигнула дважды, и охранник нахмурился, потому что прибор показал двойную сигнатуру там, где перед ним стоял один человек, и Элис, не моргнув, назвала номер дела семь-четыре-один-три и сослалась на остаточный след артефакта четвёртого уровня, зафиксированный в материалах расследования, и охранник, поколебавшись, пропустил её, потому что спорить с юристом, у которого в руках папка с номером дела, подписанным Лордом Кассием, не входило в его должностные инструкции, и Элис прошла через холл с бьющимся сердцем, понимая, что только что впервые в жизни солгала при исполнении, и что эта ложь была первой ступенькой лестницы, вниз по которой она уже начала спускаться.

Отчёт она составила за сорок минут, тщательно перечислив поддельные контракты, фальшивые руны и нелегальную торговлю магическими услугами и ни единым словом не упомянув ни Клетку, ни освобождение, ни привязку, и когда она ставила подпись под документом, рука её была ровной, а внутри что-то скрипело, как скрипит половица под ногой человека, который крадётся из собственного дома, и она понимала, что этот отчёт — не бумага, а дверь, которую она сама закрыла между собой и Гильдией, и что обратно эта дверь уже не откроется.

Вечером, когда солнце село за Башню Гильдии и город погрузился в синеватые сумерки, на столе зазвонил телефон, старый, проводной, с потрескавшейся трубкой, который Элис не любила, потому что он всегда звонил в самое неподходящее время и приносил самые неподходящие новости, и она взяла трубку и услышала голос Кассия, ровный, вежливый, холодный, как зимний ветер, просачивающийся сквозь щели в оконной раме.

— Мисс Вайн, как прошло расследование, Серая Зона, поддельные контракты, артефакты, есть результаты? — спросил он, и Элис посмотрела на Азрэля, который стоял у окна, глядя на ночной город, и ответила, тщательно контролируя каждое слово, что ничего существенного не нашла, поддельные контракты мелкие и незначительные, ничего четвёртого уровня, ничего запечатанного, ничего опасного.

Пауза тянулась три секунды, потом пять, потом семь, и Элис считала, потому что паузы Кассия всегда были информативнее его слов: три секунды означали раздражение, пять — раздумье, семь — то, что он собирается сказать, ему самому не нравится.

— Элис, — произнёс Кассий, и в его голосе не было ни гнева, ни угрозы, только та холодная, хирургическая точность, которая пугала её больше всего на свете. — Руна активировалась, я чувствую её след на тебе, на твоей ладони, на твоей крови, на твоей привязке, четвёртый уровень, Пустота, Клетка, кто-то открыл, кто-то вышел, и этот кто-то находится рядом с тобой прямо сейчас, в эту самую минуту.

Элис не ответила, а Азрэль повернулся от окна и посмотрел на неё спокойно, без паники, без страха, и в этом взгляде было понимание: он знал, что этот момент настанет, и был к нему готов лучше, чем она, потому что за тысячу лет научился готовиться к худшему как к единственному надёжному собеседнику.

— Не лги мне, Элис, — продолжил Кассий, и его голос стал тише, что было хуже любого крика. — Я знаю, что ты нашла, я знаю, что ты открыла, принеси его мне завтра, лично, не фиксируя в отчёте, и это не просьба и не приказ, это совет от того, кто тебя воспитал.

— Я подумаю над вашим советом, Лорд Кассий, и подумаю хорошенько, — ответила Элис, и голос её не дрогнул, потому что дрогнуть сейчас означало проиграть всё, не выходя из собственной кухни.

Она повесила трубку и долго стояла, глядя на аппарат, как на гремучую змею, которая может укусить в любой момент, и Азрэль подошёл ближе и сказал, что Кассий знает, а она возразила, что он лишь подозревает и что это разные вещи, но Азрэль покачал головой и объяснил, что чувствует магию Кассия через привязку, что тот следит за ней не через трубку и не через стены, а через нить, которая их связывает, и чувствует то же, что чувствует он сам, и Элис села на стул, потому что ноги вдруг стали ватными, и посмотрела на свои руки, на правую ладонь, где пульсировала руна, на пальцы, которые ещё помнили тепло трубки.

— Тогда мы не идём к нему, — сказала она, и голос её был твёрдым, несмотря на ватные ноги. — Мы не приносим тебя ни ему, ни кому-либо другому, мы работаем тихо, быстро, без шума, находим лазейку в привязке, находим ошибку в контракте, находим то, что можно оспорить, и используем это для себя, для тебя, для того, чтобы ты был свободен.

Азрэль смотрел на неё долго, и в его серых глазах было что-то, что очень походило на благодарность, хотя он, скорее всего, не знал, что это такое, и он повторил её слова, как повторяют присягу: они не идут к нему, они работают для себя, для свободы, и Элис открыла блокнот и записала ровным почерком, что сегодня Кассий потребовал выдать Азрэля без отчёта и что она отказалась, что отказ этот зафиксирован не в официальном документе, а в личном дневнике, и что с этого дня у неё два работодателя: Гильдия, которой она платит отчётами, и правда, которой она платит молчанием.

Она посмотрела в окно, где Башня Гильдии светилась тысячей огней, и подумала, что где-то там, за одним из этих огней, сидит Кассий и думает, как её сломать, а здесь, в тридцати квадратных метрах, на седьмом этаже, сидит Бог Разрушения, гладит рыжего кота и пьёт ромашку без сахара, и это, как ни странно, было началом чего-то, для чего в Кодексе Гильдии Юристов не существовало ни одной статьи.

ГЛАВА 4

КВАРТИРА ДЛЯ БОГА

Элис проснулась от грохота, который мог бы разбудить мёртвого, и первые две секунды лежала неподвижно, пытаясь понять, не снится ли ей это, потому что звук был металлический, мокрый и совершенно неуместный для семи утра в квартире на седьмом этаже, где даже сосед за стеной храпел прилично, с паузами. Потом до неё дошло, что грохот доносится из кухни, и она вспомнила, что в кухне находится существо, которому тысяча лет и которое вчера весь вечер с подозрением изучало электрический чайник, и сердце её ухнуло вниз с той скоростью, с которой падают дела, проигранные в первую минуту слушания.

Она натянула халат, сунула ноги в холодные тапочки и вышла в гостиную, где застыла на пороге, потому что картина, открывшаяся её глазам, не поддавалась никакому юридическому описанию и не вписывалась ни в один прецедент из её практики. Азрэль стоял посреди лужи, которая ещё минуту назад была содержимым электрического чайника, и смотрел на свои мокрые руки с выражением глубочайшего недоумения, как ребёнок, который впервые в жизни уронил стакан и не понимает, почему вода не возвращается обратно в стекло. На полу валялись осколки пластика и металла — всё, что осталось от чайника, купленного три месяца назад за пятнадцать монет на распродаже у Башни и теперь выглядевшего так, будто его прожевал и выплюнул очень сердитый дракон, — а провод торчал из стены, искря и потрескивая, и Пункт Четыре сидел на холодильнике и смотрел на происходящее с тем особым кошачьим презрением, которое означает: я вас всех предупреждал, но вы, как обычно, не слушали.