После измены.Спаси меня, гнерал

— Ты не пошла на обед.

— Не хотелось.

— Вера, — он делает шаг вперёд. — Нам нужно поговорить.

— О чём?

— Ты видела нас сегодня. С Алисой.

— Видела.

— Я хочу, чтобы ты знала...

— Что? — перебиваю, вскинув бровь. — Что вы были вместе много лет назад? Что она вернулась? Что ты всё ещё испытываешь к ней чувства?

Он молчит. Смотрит в пол. Я жду.

— Вера, я не хочу тебя терять.

— Ты уже потерял, Дима. Ты просто не заметил.

Поднимаю голову, смотрю ему в глаза. В них — боль. Или мне только кажется?

— Вера...

— Не надо! — Встаю, подхожу к окну. — Я не буду держать. Если ты хочешь быть с ней — будь. Но не обманывай меня больше. Не заставляй ждать по ночам, зная, что ты не на дежурстве. Не оставляй записок, которые она будет дописывать.

Он вздрагивает.

— Ты знала?

— Я догадывалась. Просто не хотела верить.

— Вера, прости.

— Простить можно. Забыть — нет.

Оборачиваюсь. Он стоит у двери, бледный, растерянный. Я вижу его таким впервые. И знаю: это конец.

— Уходи, Дима.

— Вера...

— Уходи, пока я не сказала чего-то, о чём пожалею.

Он уходит. Дверь закрывается тихо, почти бесшумно. Я остаюсь одна.

Смотрю в окно на сосны, на небо, которое темнеет. Вдалеке — горы. Зелёные, спокойные. Я хочу быть там. Далеко от всего. От него. От неё. От себя.

— Ты справишься, Вера, — шепчу. — Ты всегда справлялась.

Но сегодня я не верю в собственные слова.

Глава 4

Генерал Зарецкий приходит на процедуры ровно в девять.

Я смотрю на часы, когда Леночка докладывает о его появлении. Минута в минуту. Такая пунктуальность бывает либо у военных, либо у людей, привыкших, что время — ресурс, который нельзя тратить впустую.

— Проводите в третий зал, я сейчас подойду.

Поправляю халат, проверяю, все ли нужные формы на месте. Руки дрожат. Не от волнения перед пациентом. От всего, что накопилось за последние дни. От запаха его одеколона, который остался в ординаторской. От её смеха, который я слышу даже сквозь закрытую дверь. От записки, которую я выучила наизусть, но не могу выбросить из головы.

— Соберись, Вера! — говорю себе, глядя в зеркало. — Ты профессионал. Твои личные проблемы не должны влиять на работу.

В зеркале — женщина с серыми глазами, в которых застыла усталость. Я выгляжу на свои сорок семь? Возможно. Но внутри чувствую себя на все сто. На сто лет одиночества в браке, который рассыпается у меня на глазах.

Выхожу в коридор, иду в третий зал ЛФК.

Зарецкий уже там. Сидит на скамье, левая рука на перевязи, правая лежит на колене. Он смотрит в окно на сосны, и выражение его лица — спокойное, отрешённое. Но когда дверь открывается, он поворачивается, и я снова вижу тот взгляд. Серые глаза, пронзительные, с каким-то странным, щемящим выражением. Будто он видит не меня, а кого-то другого. Кого-то, кого искал долгие годы.

— Доброе утро, Константин Петрович.

— Доброе утро, Вера Николаевна.

Встаёт. Слишком резко для человека с переломом ключицы. Я делаю шаг вперёд, чтобы поддержать, но он уже выпрямился, стоит ровно, смотрит сверху вниз.

— Вы могли бы подождать, пока я подойду.

— Привычка. На службе не принято ждать, когда к тебе подойдут.

— Здесь вы не на службе. Здесь вы пациент.

— Вам легко говорить. Вы не были военным.

Улыбаюсь краем губ. Он прав. Я не была военным. Но я была военным хирургом. Или он забыл? Впрочем, откуда ему знать. Мы встретились всего несколько дней назад.

— Начнём, — говорю, подходя к тренажёру. — Садитесь.

Он садится. Я проверяю подвижность плеча, осторожно поднимаю руку, слежу за его реакцией. Лицо не морщит, но я вижу, как напрягаются мышцы шеи. Ему больно. Но он терпит.

— Вы всегда так терпеливо переносите боль?

— Привычка.

— Опять военная?

— Опять.

Опускаю его руку, делаю пометки в карте.

— Сегодня начнём с пассивных упражнений. Потом перейдём к активным. Через неделю подключим тренажёры. Если будете выполнять всё, что я назначу, через месяц забудете о переломе.

— А если не буду?

— Тогда рука не восстановится полностью. И вы останетесь инвалидом.

Он смотрит на меня. В глазах — усмешка.

— Вы всегда такая прямая?

— Когда речь идёт о здоровье пациентов — да.

— А когда речь идёт о вас?

Вопрос застаёт врасплох. Я поднимаю голову, встречаю его взгляд.

— Что вы имеете в виду?

— Вы сказали, что приехали сюда двадцать лет назад. С мужем… — Он делает паузу, словно взвешивает слова. — Вы счастливы здесь?

Я замираю. Этот вопрос он уже задавал. Вчера. Или позавчера? Я сбилась со счёта. Дни сливаются в один бесконечный поток боли и напряжения.

— Это медицинский вопрос, Константин Петрович?

— Человеческий.

Он не отводит взгляда. Серые глаза спокойные, тёплые. В них нет любопытства, нет желания залезть в чужую душу. Есть что-то другое. Понимание? Сожаление?

— Я много лет вспоминал одного человека… Всё думал, найду ли когда-нибудь. Спрошу: счастлив ли он? А потом понял, что вопрос глупый. Счастье не измеряется годами. Не измеряется статусом, деньгами, положением. Оно измеряется тем, что у тебя внутри.

— Кто этот человек?

Он молчит. Долго. Так долго, что я успеваю перебрать в памяти всех, кого лечила за последние годы. Пациенты, коллеги, случайные знакомые. Никто не подходит.

— Это неважно, — говорит он наконец. — Важно другое. Я искал его двадцать лет. И когда нашёл, понял: он меня не помнит.

— Это больно?