Игры львов. Цена любви

"Борис смотрел на Ларису так, как никогда не смотрел на меня. Я видела это, да и Света видела. Борис проявлял все время интерес к Ларе. Он шептал ей что-то, когда никто не слышал, трогал её руку, когда подавал стакан. Она отстранялась, но он не отступал. Лариса старалась не оставаться с ним наедине, но он все время находил моменты.

Я боялась. Я боялась за неё. Я боялась за себя. Я боялась за бусинку, которая уже жила во мне. И поэтому молчала. Борис просто закрыл мне рот, предупредив, если скажу хоть слово, он уничтожит меня...и её тоже. Я поверила. Я всегда ему верила. Какая я была дура."

Лев оторвался от страницы. Руки дрожали. Он не знал, что его отец мог быть таким — одержимым, опасным, готовым на угрозы.

Дальше было ещё страшнее.

"14 июля. Мы все собрались на море. Лариса сказала, что останется — у неё болела голова. По дороге Борис вдруг вспомнил, что забыл плавки, и велел водителю развернуться. Я хотела пойти с ним, но он сказал остаться в машине.

Он вернулся не скоро. Я ждала. Я тогда ещё верила. Я всегда ему верила, даже когда знала, что любовь моя — не взаимна, что он женился на мне ради земли, что он думает о другой. Я всё это знала. И всё равно ждала, надеялась. На что?

Когда Борис наконец вернулся, меня аж передернуло, что-то липкое обволакивало меня изнутри. Я подумала про беременность и ее симптомы.

Горский не поехал на пляж. Сказал, что останется в доме — поработает с бумагами. Мы уехали одни.

Когда мы вернулись с пляжа, застали картину, которую не забуду до самой смерти. Лариса сидела в углу террасы, обхватив колени руками. Она была бледной, как бумага, и на её губе запеклась кровь. Она смотрела в одну точку и не говорила ни слова. Борис стоял на крыльце и улыбался.

Я молча прошла на кухню, сердце барабанило, руки дрожали. В доме была мертвая тишина, все молчали. Я даже потом никому не говорила, только пьяной сболтнула Зинаиде. Мы не поднимали эту тему: ни я, ни Света, ни Ким, ни тем более, Лара.

Да это было неважно. Все тогда все сразу поняли. Света видела губу. Ким видел глаза и эту страшную улыбку, не улыбку, а оскал. Боже, как же больно все это опять ворошить!

Мы все сидели за одним столом в тот вечер, и все молчали. Потому что каждому было что терять. Света боялась за сестру. Ким боялся за Свету...и за меня. Он любил меня со школы. Все эти годы. Я знала. И он знал, что я знаю. И ничего не мог сделать — потому что я была женой Бориса, а он был мужем Светы. И оба мы были заложниками этой семьи и бизнеса.

Через несколько месяцев Лариса исчезла. Борис сказал, что она уехала в Израиль. Потом — что погибла в аварии. Тело обгорело, опознать невозможно, хоронили в закрытом гробу. Похороны. Я была там. Я видела этот гроб. Я не знаю, что в нём было: может, Лара, а может, ничего. Только мои догадки. Борис...его связи, его возможности навевали страх. Я боялась, что если скажу хоть слово, только намекну — он сделает то же самое со мной.

Я не знала тогда, что это только начало. Что я буду молчать об этом до самой своей смерти. Что я буду носить это в себе двадцать лет. И, надеюсь, однажды мой сын найдёт эту тетрадь."

Лев закрыл тетрадь. Он сидел неподвижно, глядя на стену, и не мог дышать. За окном шумело море — такое же, как в том, 1999 году, такое же равнодушное.

Осознание было страшным: его отец не просто разрушал бизнес, он разрушал жизни. Он взял силой женщину, которая не хотела его. Он убрал её со своего пути за ненадобностью. И мать... Мать знала это и молчала... умерла, унося эту тяжесть.

Лев подошёл к окну и распахнул его настежь — влажный ночной воздух ударил в лицо, и стало легче дышать. Но мысли не уходили. Перед глазами стояла та терраса, тот дом, та женщина, которая сидела в углу с разбитой губой.

И впервые за всю его жизнь вера в отца дала трещину — маленькую, тонкую, но такую, которую уже нельзя было заделать.

Он перечитал последние строки. Мать писала это позже — не в тот вечер, когда всё случилось. Она писала как раз после похорон Ларисы. Ее мучили вопросы и угрызения совести.

Он достал телефон и написал Алине: «Мне нужно тебя увидеть. Завтра».

Ответ пришёл через минуту: «Что случилось?»

Лев долго смотрел на экран. Потом набрал: «Расскажу при встрече».

Он отложил телефон и посмотрел на море. Город спал. Только огни Адлера мерцали вдалеке, как напоминание о том, что жизнь продолжается — даже когда всё, что ты знал о своей семье, вдруг рассыпается в прах.

---

Глава 5. Там, где пахнет морем и предательством

Следующие две недели их встречи были похожи на явки и пароли. Лев отключал второй телефон — тот, который знала только Зинаида Павловна, его секретарша с сорокалетним стажем, работавшая ещё на отца, — и уезжал в Лазаревское.

Лазаревское — это не Мацеста и не Роза Хутор. Там нет стеклянных башен и яхт с вертолётными площадками. Там пахнет шаурмой, мокрой хвоей и какой-то особенной, дешёвой романтикой. Лев парковал «Майбах» в трёх кварталах от её дома и шёл пешком — в джинсах, в кедах, без охраны. Как простой смертный.

Иногда он ловил себя на мысли, что именно здесь, среди облупленных стен и дешёвых киосков, он впервые чувствует себя ни наследником, ни Горским, а просто человеком. Без маски, которую отец называл породой.

Алина ждала его у подъезда хрущёвки, где жил её отец с тех пор, как от былого богатства остались только имя на вывеске да недопитая бутылка коньяка в буфете.

— Ты опять пришёл с пустыми руками, — сказала она, когда он поравнялся с ней. В голосе — ни упрёка, ни кокетства. Констатация.

— У тебя всё есть.

— У меня нет ничего, кроме отца-алкоголика и дырявых джинсов. — Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными. — И тебя. Тоже как бы нет.

Они гуляли по набережной Лазаревского — бетонной, местами облупившейся, с вялыми пальмами, посаженными ещё при Брежневе. Редкие ноябрьские курортники кутались в куртки, продавцы чурчхелы сворачивали торговлю до весны.

— Ты говорила, что твой отец... — Лев запнулся, подбирая слова. — Что он разорён не случайно.

— Я говорила, что он разорён твоим отцом. — Алина смотрела на море. Вода была тёмной, почти чёрной, с белыми барашками. — Конкретно. Целенаправленно. С расчётом и прицелом.

Она помолчала. Её пальцы сжались на перилах — не от холода, от воспоминаний. Когда она заговорила снова, голос был ровным, но в нём слышалась та самая тихая сталь, которую он уже начал узнавать.

— Моя мать умерла через год после того, как всё рухнуло. Её убил не рак. Её убило напряжение. Она сидела ночами с бумагами, пыталась спасти то, что уже нельзя было спасти. А потом... — Алина сглотнула, и Лев увидел, как дрогнули её скулы. — Потом твой отец пришёл на её похороны.

Лев замер.

— Он пришёл не прощаться. Он пришёл сказать моему отцу, что забирает остатки бизнеса. У гроба. При всех. Он стоял в чёрном костюме, держал в руках цветы, которые так и не положил на гроб, и говорил о том, что сделка закрыта. А мой отец стоял рядом с маминым телом и не мог вымолвить ни слова. Он просто смотрел на него. И я смотрела. И я запомнила это лицо. Навсегда.

Лев слушал и молчал. Он знал больше, чем она. Знал из дневника. Про Дюрсо. Про то, что случилось с Ларисой. Про то, что её мать знала и молчала... и умерла с этим.

Он хотел все рассказать, прямо сейчас. Но не сказал. Потому что не знал, как. И потому что боялся: если скажет — она возненавидит не только его отца, но и свою мать, и его за то, что он молчал.

— Моя мать не просила меня мстить, — сказала Алина тихо. — Она просила меня жить. Но я не знаю, как жить, когда внутри — одна пустота. Ты понимаешь?

Он не знал, что ответить. Потому что он знал эту пустоту. Она была в нём с детства — просто он привык заполнять её отцовскими инструкциями и рабочими отчётами.

— Ты уверена? Не просто... бизнес есть бизнес?

— Бизнес есть бизнес, — повторила она. — Знаешь, Лев, когда один бизнесмен обходит другого — это норма. Когда он подставляет ему подножку — это уже свинство. А когда он подделывает контракты, подкупает арбитраж и на похоронах жены приносит не цветы, а договор купли-продажи — это называется по-другому. Это называется война на уничтожение.

Она сказала это почти буднично, но в её голосе была такая тихая ярость, что Лев понял: она видела это своими глазами. И носила эту картину в себе, как занозу, которую нельзя вытащить, потому что она уже срослась с кожей.

— Твой отец, — продолжала Алина, — не просто забрал у моего отца бизнес. Он забрал у него веру в людей. Мой отец после той сделки не мог смотреть на себя в зеркало. Он продал дочь, Лев. Не в прямом смысле, но... — она замолчала, сглотнула. — Борис Аркадьевич поставил его перед выбором: подпишешь — вывезу твои долги, нет — пойдёшь по этапу. А вариант отказаться и сохранить лицо даже не рассматривался.

— Откуда ты знаешь про этап?

— От человека, который готовил документы. Его звали Игорь Сергеевич. Он работал главным юристом у вашей компании десять лет. А потом исчез. Уволился. Говорят, уехал в Анапу. Или в Геленджик. Или в Турцию.

— Откуда ты его знаешь?

— Мне рассказал один из бывших сотрудников отца. Он не хотел называть имя. Но назвал.

Лев нахмурился. Имя Игоря Сергеевича он слышал впервые. И это было странно — он знал почти всех ключевых сотрудников отца. Но этого человека не было ни в списках, ни в памяти.

— Почему ты мне не сказала раньше?

— Потому что ты был слепой, — Алина повернулась к нему. В её глазах блеснуло что-то — не слёзы, скорее сталь. — Потому что неделю назад ты бы мне не поверил. А сейчас?

Лев молчал. Он думал о папке в своём сейфе. О письме, которое он так и не перечитал до конца. О странном звонке от человека, который назвался «старый знакомый Бориса Аркадьевича» и бросил трубку, как только Лев спросил, кто это.

— Я проверю, — сказал он наконец.

— Проверь. Но будь осторожен. Твой отец... — она понизила голос, — он знает всё. У него уши везде. Даже у меня, наверное, уже есть хвост.

Лев оглянулся по сторонам. Пустая набережная, чайки, пьяный мужик на лавке. Но внутри кольнуло: она права. Отец никогда не отпускал его просто так. Все эти годы свобода была иллюзией.

Дождь начался неожиданно. Ещё минуту назад море лежало спокойное, серое, словно прислушивалось к их разговору, а потом небо разом провалилось вниз тяжёлыми тёплыми струями.

— Чёрт, — засмеялась Алина, прикрывая голову ладонью.

До остановки они добежали уже насквозь мокрые. Под старым навесом пахло ржавчиной и мокрым деревом. Вода стекала с крыши плотной прозрачной стеной, отрезая их от остального мира.

Алина обняла себя за плечи. Лев заметил это сразу. Не потому, что дрожь была сильной. Наоборот. Она слишком старательно делала вид, что ей не холодно.

Он смотрел на неё — на мокрые пряди волос, на капли воды на её ресницах, на то, как она кусала губу, чтобы не стучать зубами. И в нём, в этом самом защищённом и холодном человеке, которого вырастил Борис Горский, вдруг проснулось что-то тёплое, почти забытое. Желание защитить. Не как наследник — как мужчина.

Он молча снял пиджак.

— Не надо.

— Надо.

— Лев...

— Алина.

Алина глянула на него то ли с раздражением, то ли с благодарностью, сама, казалось, не понимая, то чувствует. Потом всё-таки позволила набросить себе пиджак на плечи, который оказался тяжёлым и неожиданно тёплым.

Его пальцы задержались на её плече на секунду дольше, чем нужно.

Их взгляды встретились, но несмотря на дождь и ветер с моря, никто не отвел глаз и не проронил ни слова.

Он убрал руку — медленно, будто сожалея. Она выдохнула так же медленно. И оба сделали вид, что ничего не случилось.

Но что-то екнула внутри, такое теплое. И они это чувствовали.

Алина подтянула рукава почти до самых пальцев и отвернулась к морю.

Лев стоял рядом, чувствуя, как её плечо почти касается его руки. Слышал её дыхание — ровное, но чуть учащённое. Видел, как она смотрит на серую воду, на белые барашки, на чаек, которые кружили над берегом в поисках укрытия.

И вдруг понял, что ему опасно стоять так близко. Не потому, что она могла что-то сделать. А потому, что он сам мог сделать что-то, чего уже нельзя будет остановить. И он был рад, что она отвернулась. Что не видит его смятения. Что смотрит на море, а не на него.

Так не хотелось, чтобы этот дождь заканчивался. Ведь, когда он прекратится, они пойдут в разные стороны.

— Ты знаешь, что самое смешное? — сказала она вдруг, не поворачиваясь. — Когда мама была жива, я думала, что жизнь — это выбор. Что если я захочу, я смогу всё изменить. А теперь я понимаю: иногда жизнь — это просто дождь. Идёт себе, идёт, и ты стоишь под ним, и не можешь уйти, потому что некуда. И просто ждёшь.

Он хотел ответить, но слова не находились. Так было всегда — не потому что их не было, а потому что он не знал, как их вытащить наружу.

А дождь всё не прекращался.

---

Поздно вечером, когда Лев вернулся домой, он заметил, что у ворот особняка стоит незнакомая машина. Тёмная. С тонированными стёклами. Мотор работал. Он не придал значения. Мало ли, кто приехал к отцу. Но когда он поднялся в свою квартиру и выглянул в окно, машина всё ещё стояла. И из неё никто не выходил.

Лев задёрнул штору. Устроившись в кресле, вспомнил сегодняшний вечер. Внутри что-то кольнуло. Что? Он не знал, что это. Но он запомнил ощущение.

Пахло морем, которого он раньше не замечал.

---

Глава 6. Когда отец становится чужим

Особняк в Мацесте встретил Льва непривычной тишиной. Обычно дом жил своим размеренным ритмом — шаги охраны, голоса сотрудников, негромкие разговоры в коридорах, — а сегодня не было ничего, и тишина стояла такая, что слышно было, как тикают часы в гостиной.

Лев прошёл в гостиную.

Борис Аркадьевич сидел в кресле у камина, не разжигая огня, и смотрел не на сына, а на стеклянную поверхность стола перед собой, словно пытаясь увидеть в ней ответы.

— Садись, — сказал он.

Лев сел. На этот раз не на привычный низкий пуфик, а в кресло напротив — маленький жест, но для них почти вызов.

Отец заметил, и губы его дрогнули — в этом движении было не то раздражение, не то удивление.

— Ты встречаешься с дочерью Денисова, — произнёс он ровно. — И скрывал это. Я не хочу, чтобы ты лез в разборки по этому делу, я не хочу ее видеть ни в каком качестве. Я передумал. Взыщу долг по-другому.

— Я не скрывал. Я просто... не говорил. Как взыщешь? Продашь его душу на аукционе?

Горский старший побагровел.

— Ты меня услышал.

Лев сжал пальцы. Он понимал, что разговор будет тяжёлым, но не думал, что настолько.

— Мы просто гуляем, — сказал он. — Разговариваем.

— О том, какой я плохой?

Лев промолчал, и это молчание говорило громче любых слов.

Борис Аркадьевич поднялся и подошёл к окну — старый приём, говорить не глядя в глаза. Раньше это всегда работало, а сегодня — нет.

— Всё, что я делал, — делал для семьи, — сказал он. — Для тебя.

— Даже то, что случилось с Денисовым? — спросил Лев.

Отец резко повернулся.

— Кто тебе это сказал?

— Это важно?

— Важно. Потому что люди любят придумывать истории. Особенно те, кто завидует.

Лев смотрел на него долго. Он впервые видел в отце не силу, а что-то другое — тень, усталость и ещё страх потерять контроль.

— Я хочу проверить документы, — сказал Лев. — Независимо.

— Проверить? — отец усмехнулся коротко, почти беззвучно. — Ты мне не доверяешь?

— Я хочу знать правду.

— Правда проста. — Борис Аркадьевич снова сел. — Денисов сам подписал всё, что подписал. Никто его не заставлял. Он сделал выбор. А теперь его дочь использует тебя.

Лев поднял взгляд.

— Не смей говорить о ней так.

Эти слова прозвучали неожиданно твёрдо — даже для него самого. Отец замолчал, потому что не ожидал сопротивления. Не от Льва.

— Ты забываешься, — сказал он наконец. — Всё, что у тебя есть, — моё. Имя, положение, возможности. Я дал тебе всё.

— И могу потерять всё, если не соглашусь? — спросил Лев.

Ответа не последовало, но тишина была красноречивее слов.

Лев встал. Он чувствовал, как внутри всё дрожит — не от страха, а от того, что делает шаг, которого никогда не делал.

— Я всё равно проверю, — сказал он. — Потому что хочу знать, что было на самом деле. Ты же сам желал союза с семейством Денисова.

Он вышел из гостиной, закрыв за собой дверь, и только в коридоре понял, что впервые в жизни сказал отцу нет.

---

Через два дня ему позвонили с незнакомого номера.

— Лев Борисович? — голос был осторожным, будто человек проверял, не слушает ли кто-то ещё. — Меня зовут Игорь Сергеевич. Я раньше работал с документами, которые вас интересуют.

Лев замер.

— Вы можете рассказать? — спросил он, стараясь говорить спокойно.

— Могу, но не по телефону и не здесь. Встретимся завтра в Геленджике. И, пожалуйста, никому не говорите.

— Почему?

На том конце повисла короткая пауза.

— Потому что некоторые люди не любят, когда прошлое всплывает. И я хочу остаться живым. Хотя бы ещё немного.

Связь оборвалась. Лев долго смотрел на экран телефона, будто пытаясь понять, что именно сейчас произошло, а потом медленно выдохнул и подошёл к окну. Море за стеклом было спокойным, ровным, почти безмятежным, и от этого казалось ещё более обманчивым.

Он чувствовал, что делает шаг в сторону, откуда уже не вернуться.

---

Кафе в Геленджике оказалось почти пустым — только несколько столиков у окна и мягкий гул кондиционера. Лев пришёл раньше назначенного времени и успел пересмотреть меню три раза, хотя ничего не собирался заказывать, потому что просто не знал, куда девать руки.

Игорь Сергеевич появился тихо, будто старался не привлекать внимания: невысокий, седой, с усталым взглядом человека, который слишком долго жил настороже. Он оглядел зал, убедился, что никто не смотрит, и только потом подошёл к Льву.

— Спасибо, что пришли, — сказал он, садясь напротив. — Я долго думал, стоит ли говорить.

— Я слушаю, — ответил Лев.

Юрист вытащил папку, и Лев взял её, и пальцы дрогнули — он надеялся, что Игорь этого не заметил.

— Здесь часть, — сказал юрист. — Не всё. Только то, что я могу показать сейчас. Давление на Денисова было, но это только верхушка. Есть документы, которые объясняют гораздо больше. И люди, которые не хотели бы, чтобы они всплыли.

— Где они?

— В надёжном месте. Но я не могу отдать их вам. Пока.

Лев поднял взгляд.

— Почему?

Игорь Сергеевич посмотрел на него долго, внимательно, будто пытаясь разглядеть что-то за словами.

— Потому что я должен понять, кто вы. Сын своего отца или человек, который действительно хочет знать правду.

Лев сжал папку сильнее.

— Я хочу знать.

Юрист кивнул, будто именно этого ответа и ждал.

— Тогда ищите дальше. Это только начало.

Он уже собирался подняться, но вдруг остановился, словно вспомнил что-то важное, и голос его стал тише.

— И ещё. Если решите идти до конца, будьте осторожны и никому не доверяйте слишком быстро. Даже тем, кого любите.

Эта фраза прозвучала не как совет, а как предупреждение.

Игорь Сергеевич поднялся и ушёл, оглядываясь на каждый шаг, будто за ним мог следить кто угодно. Лев остался сидеть, глядя на папку, которая теперь казалась тяжелее, чем была на самом деле.

---

Поздно вечером Лев вернулся домой. Коридоры были полутёмными, как будто дом тоже устал от всего, что происходило. Он поднялся к себе, закрыл дверь и только тогда позволил себе выдохнуть.

Папку он спрятал в сейф, туда, где хранил самые важные вещи. Руки всё ещё дрожали, но не от страха, а от того, что теперь он знал больше, чем хотел, и меньше, чем нужно.

Он сел на край кровати, открыл телефон и долго смотрел на экран, прежде чем нажать вызов. Алина ответила почти сразу.

— Лев?

Голос у неё был тихий, будто она тоже ждала этого звонка.

— Ты была права, — сказал он. — Но это только часть. Есть ещё что-то, и я должен это найти.

На том конце повисла короткая пауза.

— Ты веришь мне теперь?

— Верю, — сказал он. — Но хочу верить фактам...и себе.

Она тихо рассмеялась — впервые за долгое время, и смех был усталым, но тёплым.

— Ну что ж, Лев. Добро пожаловать в реальность.

Он улыбнулся — горько, но честно.

После разговора он ещё несколько секунд смотрел на экран телефона. Связь давно оборвалась, но ему казалось, что голос Алины всё ещё звучит где-то рядом. За окном шумело ночное море, обманчиво спокойное.

Он поднялся с кровати, подошёл к окну и вдруг понял, что не хочет оставаться один — не сегодня, тем более не после всего, что услышал. Телефон оказался в руке раньше, чем он успел обдумать решение.

— Не спишь? — спросил он, когда она ответила.

На том конце послышался лёгкий смешок.

— Судя по тому, что я разговариваю с тобой, очевидно, не сплю.

— Я могу приехать?

Молчание длилось всего несколько секунд.

— Приезжай.

Дорога до Лазаревского заняла меньше времени, чем обычно. Ночью машин почти не было, и город становился другим — без туристов, без пробок, без привычной дневной суеты. Только редкие фонари, запах моря из открытого окна и собственные мысли, от которых было некуда деться.

Когда Алина открыла дверь, Лев на мгновение забыл, зачем приехал. На ней были старые домашние шорты и свободная футболка, влажные волосы падали на плечи. Без макияжа она выглядела моложе и почему-то ещё красивее — не как женщина из его фантазий, а как женщина из его жизни.

— Что? — спросила она, заметив его взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Немного.

Она закатила глаза и посторонилась.

— Заходи.

Квартира встретила запахом мяты и выпечки, где-то на кухне тихо работал электрический чайник. Лев снял куртку и вдруг почувствовал странное облегчение — словно пересёк невидимую границу между двумя мирами. Там остались папки, документы, отец, ложь, а здесь была только Алина.

Она поставила перед ним большую кружку.

— Чай.

— Спасибо.

— И не смотри так.

— Как?

— Будто собираешься сказать что-нибудь серьёзное.

Лев усмехнулся.

— А если собираюсь?

— Тогда сначала выпей чай.

Он сделал глоток. Обычный чай с лимоном, но почему-то именно сейчас этот вкус показался самым правильным на свете. Они устроились на диване — плечом к плечу, не касаясь друг друга, и всё же слишком близко. За окном проехал последний поезд, стёкла едва заметно дрогнули.

Алина поджала под себя ноги и повернулась к нему.

— Страшно?

Он долго молчал. С отцом он никогда не говорил о страхе — в их семье таких слов просто не существовало.

— Да.

Она кивнула, без удивления и без жалости, словно именно этого ответа и ждала услышать.

— Мне тоже.

Лев посмотрел на неё и вдруг понял, насколько устала эта сильная девочка. Сколько лет она жила рядом с бедой, сколько лет училась держать удар. Ему захотелось коснуться её щеки, убрать за ухо выбившуюся прядь волос, просто убедиться, что она настоящая, живая и рядом. Но он не сделал этого, только смотрел. А она смотрела в ответ — тихо, внимательно, и от этого взгляда становилось трудно дышать. Слишком много было сказано между ними без единого слова. Слишком мало оставалось расстояния.

Первой отвела глаза Алина и улыбнулась уголком губ.

— Знаешь, что самое ужасное?

— Что?

— Я начинаю привыкать к тому, что ты приезжаешь.

Лев почувствовал, как внутри что-то дрогнуло, почти незаметно. Но именно в этот момент он понял: дело давно уже не в документах, не в Денисове, не в войне с отцом. Он приехал сюда потому, что ему было нужно её увидеть. Просто увидеть, убедиться, что она есть, что этот маленький свет в его всё более тёмной жизни ещё не погас. И именно это пугало его сильнее всего.