Клятва и расплата

Она села за стол и начала протокол. Записывала диагноз, находки, этапы, обоснование решения. Слова стали ровными. В них не оставалось места для признания: я ненавидела этого человека и всё равно делала то, что должна.

Такое признание не относилось к протоколу.

Рядом лежала её первоначальная записка. Анна проверила время. Оно было указано верно. Она вложила оба листа в папку и на секунду накрыла её рукой.

За дверью кто-то засмеялся. Санитар обсуждал с медсестрой сломанный лифт в терапевтическом корпусе. Смех был короткий, усталый. Анна почувствовала к нему почти обиду и сразу поняла её несправедливость.

Люди не могли каждую ночь узнавать, что происходит внутри неё.

Когда Зуева повезли в реанимацию, она вышла в коридор. Рудин шёл рядом с каталкой. Серов держал папку. Пациент лежал укрытый, его лицо снова было видно.

Она посмотрела на него без попытки проверить, изменилось ли что-нибудь.

Зуев дышал с помощью аппарата. Он был жив. Всё остальное ещё предстояло узнать.

Глава 5

Ольга сидела у автомата с напитками. На соседнем стуле стоял нетронутый стакан кофе. Она поднялась раньше, чем Анна успела назвать её по имени.

— Мы закончили, — сказала Анна. — Гематому удалили. Из-за отёка пришлось оставить мозгу дополнительное пространство. Сейчас ваш муж в реанимации.

Она объяснила, что это означает, простыми словами, без сокращений. Ольга слушала и несколько раз кивала не там, где ожидалось.

— Он очнётся утром?

— Сейчас он получает препараты, которые помогают проводить лечение и обеспечивать работу аппарата. Нам нужно наблюдать, как меняется состояние. Утром оценим дальнейшие действия. Быстрое пробуждение обещать нельзя.

— Но он… вы его спасли?

Анна немного помолчала.

— Мы сделали необходимую операцию. Он жив. Опасность ещё сохраняется.

Ольга опустилась обратно на стул. Анна не стала помогать ей сесть. Иногда родственникам было нужно хотя бы одно движение совершить самим.

— Спасибо, — сказала женщина.

Анна смотрела на стакан. На крышке кофе выступила капля, давно остывшая. Она не могла принять благодарность легко и не могла отвергнуть её, не сделав больно той, кто сейчас ни в чём не участвовала.

— Вас проведут к дежурному реаниматологу. Он расскажет о ближайших часах.

Ольга достала из сумки телефон. На экране было много пропущенных вызовов.

— Можно я сыну скажу, что операция прошла?

— Да. Скажите именно это.

Анна направилась к лестнице. На площадке села на широкий подоконник и позвонила Илье.

Он ответил сразу.

— Всё?

— Операция закончилась. Он в реанимации.

— Понял.

Она слышала, как у него работает автомобильный обогреватель.

— Ты где?

— Возле твоего дома. Коробку забрал. Думал занести, но там мокрое дно, пусть в машине пока полежит.

— К маме заходил?

— Да. Она не знает про него. Я не сказал.

— Хорошо.

Анна хотела, чтобы он спросил, как она. Когда он всё-таки спросил, не смогла ответить.

— Я руки чувствую, — сказала она вместо этого. — Обычные руки. Как после любой операции.

Илья молчал.

— Я не знаю, почему мне от этого плохо.

— Приезжай. Я буду здесь.

Она вспомнила, что дежурство закончится в восемь. Смена ещё не пришла, и у неё были другие пациенты.

— Не скоро.

— Подожду до девяти. Потом на объект надо.

Они уже умели разговаривать так: со временем, адресами, конкретным пределом обещания. Когда умерла Лиза, Илья говорил «я всегда рядом», а Анна не понимала, где искать это «всегда», если просыпалась в три ночи и он спал. Теперь «до девяти» было надёжнее.

В отделении Серов заполнял лист дежурства. На столе стояла банка растворимого кофе, которую никто не закрывал до конца. Анна вымыла кружку и налила воду.

— Вы можете уходить после передачи, — сказала она.

— Я ещё должен закончить запись.

Она увидела отдельный лист рядом с историей болезни.

— О чём?

Серов положил на него ладонь.

— Об обстоятельствах операции.

Она поставила кружку.

— Пишите.

— Я не знаю, кому подавать. Рудину или сразу Белову.

— Если считаете, что пациенту угрожала опасность, заведующему и главному врачу. Не оставляйте у себя.

Он поднял глаза, и Анна поняла, что её спокойствие воспринимается как давление. Как будто она настолько уверена в собственном положении, что может позволить ему жаловаться.

— Вы думаете, я хочу занять ваше место?

— Нет.

— В отделении так и скажут.

— В отделении много чего скажут. Что произошло, знаете вы.

Серов убрал ладонь. Анна увидела начало: «Считаю необходимым сообщить о высказывании…»

Не стала читать дальше.

— Я пыталась объяснить вам свою фразу, — сказала она. — Но не спросила, как вы меня поняли. Если считаете это важным, указывайте. Опишите, где находились и какую часть разговора слышали.

— Вы ведь действительно сказали, что не хотите его пробуждения.

— Да. Я это сказала. Но не говорила, что собираюсь повлиять на лечение. Запишите мои слова. А опасения укажите отдельно.

Он покраснел. На секунду она почувствовала желание дожать его, заставить признать, что он уже превратил её чувство в профессиональное намерение. Но он был уставшим врачом, который увидел ненормальную ситуацию и пытался сделать с ней что-то ответственное.

— Кирилл, — добавила она. — Я сейчас тоже не лучший свидетель собственной интонации. Запишите всё, что помните. Потом разберём.

Он кивнул и повернул лист к себе.

Утренний обход начался в семь сорок. Анна представляла других пациентов, отвечала на вопросы, называла сроки контрольных снимков. Зуев был шестым в списке. К этому моменту она уже привыкла произносить фамилию без задержки.

Рудин выслушал доклад и спросил Серова, есть ли дополнения. Тот изложил медицинские подробности. О разговоре не сказал.

Когда остальные вышли, заведующий задержал Анну.

— Белов хочет тебя видеть. Сегодня к одиннадцати.

— Я после ночи.

— Знаю. Придётся.

— Записка дошла?

— Дошла. И записка Кирилла тоже.

Он посмотрел на неё поверх очков.

— Он имел право написать.

— Я знаю.

— Я должен это сказать.

— И я знаю, почему.

Рудин снял очки, протёр их краем рубашки.

— Выспись хотя бы час. Здесь сейчас ничего не надо решать.

Она хотела возразить: здесь всё продолжало решаться. Но поняла, что он говорит о ней, и не стала.

За окном дворник скреб лопатой тонкий лёд. На стоянке фары автомобилей горели в тусклом утреннем свете. Анна достала телефон. От Ильи пришло сообщение: «Я во дворе. Коробка снаружи высохла».

Она ещё раз заглянула в реанимацию, чтобы передать наблюдение, и только потом пошла к выходу.

Глава 6

Илья стоял возле машины и держал зелёную коробку обеими руками, как поднос. На крышке лежала красная варежка.

— Вторую не нашёл, — сказал он. — Мама говорит, должна быть там же.

Анна взяла коробку. Пластик был холодный, и пальцы сразу отозвались болью.

— Это не её варежка.

— Её.

— У неё были синие.

— Синие были потом. Эти я покупал, когда мы на озеро ездили.

Она посмотрела на варежку. Большой палец был вывернут внутрь. На запястье виднелась вытянутая петля.

— Ей тогда сколько было?

— Десять. Она ещё говорила, что красные заметнее, если потеряется.

Анна не помнила этой поездки. Дежурила, потом приехала на один день, проспала половину воскресенья на диване в домике. Илья с Лизой катались с горки на пластиковой ледянке. Она помнила запах мокрых носков на батарее и раздражение из-за громкого телевизора за стеной.

Они вошли в подъезд. Лифт не работал, и пришлось подниматься пешком. Илья забрал у неё коробку на втором этаже. Она позволила.

В квартире было холодно. Анна открыла форточку перед дежурством и забыла закрыть. Илья прошёл на кухню, проверил батарею, поставил чайник. Эти движения раздражали её своей привычностью и успокаивали по той же причине.

— Я ненадолго, — сказал он, заметив её взгляд.

— Я не гоню.

Она сняла ботинки. На носке остался белый след от бахилы. Подумала о Зуеве — его обувь всё ещё могла стоять в приёмном, забытая под каталкой.

Илья положил варежку на стол.