До сигнала тревоги

Она показала Нине соседние строки: вызов врача в 1.24, разговор с электроподстанцией в 1.38, обрыв линии в 1.43. Квитанции образовывали последовательность, которую нельзя было передвинуть на сорок семь минут, не нарушив всё остальное. Однако Нина понимала, что это ещё не доказательство подделки отцовского журнала; сначала нужно было найти оригинал и понять, какие часы использовались на насосной.

— Борис приходил к вам летом?

— В августе. Сначала фотографии смотрели, потом он про время спросил. Всё возвращался к первой квитанции, хотя остальные я тоже показала. Под конец сказал: «Я ведь тогда знал, что переписываю». Я думала, он раньше придёт. Мы друг от друга в двадцати минутах жили.

На нижнем снимке Нина увидела ту же крышу, что в тетради, только с другого ракурса. Мужчина с полотенцем стоял ближе к объективу, а женщина с ребёнком сидела возле кирпичной трубы. На этой фотографии её лицо было видно лучше; на скуле темнела полоса, похожая на ссадину. Галина Петровна заметила взгляд Нины и отложила снимок в сторону.

— Это я, — сказала она. — Лицо в мазуте, а не разбито. Когда портовая линия оборвалась, с остальными вызовами осталась сменщица, а я пошла к комбинату. От нашей конторы туда пять минут. Меня сначала наверх отвели, помочь людям, а там Борис девочку принёс. Потом мы её в котельную перевели и ждали автобус.

— А кто её мать?

— Вера Лукина. Работала на разделке. Её не было в ведомости.

Нина снова открыла список погибших, хотя знала, что фамилии Лукиной там нет. Галина Петровна не стала дожидаться вопроса и рассказала, что Вера устроилась в нижний цех за несколько недель до аварии, без оформления. Ей обещали документы после испытательного срока; до этого платили наличными, иногда деньгами, иногда продуктами. В ту ночь Вера привела дочь на смену, потому что соседка, с которой обычно оставляли ребёнка, попала в больницу.

— Что случилось с девочкой потом?

— Сначала жила у моей сестры. Потом нашлась тётка со стороны отца и забрала её. Я помогала с бумагами. Ей было шесть лет, и она уже всё понимала, только не могла рассказать подряд. У маленьких память так устроена: отдельная вещь держится крепко, а что до неё и что после — не разберёшь.

Нина подумала о Лене, которая никогда не говорила о матери, и тут же рассердилась на себя за готовность соединить любые совпадения. В городе жили сотни людей нужного возраста; знакомая могла интересоваться комбинатом по работе, а отец мог обращаться к ней потому, что доверял её знаниям. Галина Петровна говорила о девочке так, будто имя само собой известно. Нина почти спросила, но вместо этого вынула из конверта список погибших. Ей нужно было сначала понять, кого не стало в ту ночь.

— Вера погибла?

— Мы её не нашли. Я не умею говорить «погибла», когда не видела ни человека, ни тела. Но она не пришла за дочкой. Если бы могла, пришла бы.

Она произнесла это без дрожи, словно за двадцать девять лет научилась держать одну фразу ровно. Нина взглянула на копию списка и поставила маленький крестик рядом с фамилией Горина. Пока она знала о нём только возраст и место работы; Галина говорила так, будто он должен был появиться в этом разговоре раньше.

— Почему тут отмечен Горин?

— Он должен был открыть выход из нижнего цеха. Борис сказал, что Павел ушёл туда ещё до первого сброса. Больше я ничего не знаю. Люди потом рассказывали всякое, но я тебе пересказывать не буду: ты только запутаешься.

Перед уходом Нина записала показания Галины Петровны на телефон с её согласия и попросила разрешения передать номер следователю. Старушка согласилась, но добавила, что не хочет, чтобы её снимали для телевидения. Потом вынула из стопки фотографию с ребёнком и протянула Нине.

— Эта копия тебе. Борис свою так приклеил, что бумагу испортил. Он всё спрашивал, можно ли вернуть страницу, которая под ней. Я ему говорила, что иногда лучше наконец посмотреть на то, что сверху.

На лестничной площадке Нина набрала Лену. Подруга ответила из машины, и в трубке шумел дождь по крыше. Нина сказала, что была у Галины Баженовой, и услышала, как Лена выключила двигатель. После этого стало тихо, а Нина поняла, что больше не собирается спрашивать о ночном звонке: у них появился другой разговор, который нельзя было начать из осторожных намёков.

— Девочка на фотографии — ты? — спросила она.

Лена помолчала, а затем ответила, что подъедет к дому через сорок минут. Нина не услышала удивления и уже не стала уточнять вопрос. Она спускалась по лестнице, придерживая конверт с фотографиями, и у выхода остановилась, чтобы убрать телефон: до дома можно было дойти раньше подруги, но возвращаться ей почему-то не хотелось.

Глава 4. Нижний цех

Лена стояла у калитки, когда Нина вернулась. Она не пошла в дом, хотя ключ после ночёвки остался у неё, а ждала под яблоней с мокрым воротником и сумкой, прижатой к животу. Нина открыла калитку и пропустила её вперёд; обе прошли до крыльца, ни разу не взглянув друг на друга. В кухне пахло вчерашними котлетами и холодным чайником.