Не отвечай мертвецам

Всё это, конечно, глупости. Но я больше не хочу видеть в своей жизни ни сожаления, ни расспросов, ни насмешек. Поэтому теперь приходится расхлёбывать последствия собственной лжи.

Я захожу в вагон. Как только поезд ныряет в тоннель, сеть пропадает. На следующей станции на телефон приходит сообщение: «Почему ты вдруг стала такой дотошной? Сью – прикольная девчонка. Мы с ней классно провели время на вечеринке у Аарона. Ну и ещё я не хочу, чтобы нас было трое парней и трое девушек. Это будет выглядеть так, будто я специально разбила всех по парам. На моём дне рождения закрываться по комнатам запрещено! Только дружеское общение».

Пишу: «Ок», – и прикрепляю номер Сью. Спорить с Брукс бесполезно.

В ту же секунду телефон вибрирует в руке. На экране всплывает новое уведомление. Дороти просит купить бумажные формочки для капкейков и цветную посыпку во «Всё по пять». Пытаюсь отправить ей ответ, но интернет снова не ловит. Придётся выйти на одну станцию раньше и немного пройтись пешком. Погода сегодня отличная, так что я не против.

Поезд прибывает на станцию «Черч-авеню», и я протискиваюсь между пассажирами на платформу. Здесь пахнет потом и жжёной резиной. Не люблю этот запах, хочется поскорее выбраться наружу.

Пока я ехала, Брукс уже успела создать чат под названием «ДР вашей любимой львицы». В нём семь человек, как она и обещала. Четыре девушки и три парня. Джейк уже успел написать: «Ты не самая моя любимая львица».

Майло: А кто тогда? У Стеф день рождения в феврале.

Стефани – это девушка, которая публично отшила его, когда он подошёл к ней в кампусе и позвал на свидание.

Джейк: Твоя мамаша.

Майло: Она Скорпион, идиот.

Что за детский сад? Продолжаю листать сообщения в поисках чего-нибудь более информативного, пока поднимаюсь по лестнице. Из важного – Брукс чуть не исключила Джейка из чата.

На первом курсе ходили слухи, что она ему нравится. Они, кажется, даже несколько раз после пар ходили вдвоём в какую-то кафешку, чтобы «подготовиться к семинару». Но потом их общение быстро приняло исключительно дружескую тональность. Может, Брукс рассказала ему, что не собирается ни с кем спать до свадьбы?

Я сворачиваю на улицу, где находится «Всё по пять». Половина проезжей части здесь перекрыта из-за ремонтных работ, повсюду снуёт строительная техника. Мне приходится протиснуться в специальный проход для пешеходов, огороженный от дороги. Брукс пишет: «Мы же поедем все вместе? Ни у кого нет возражений?»

Начинаю печатать ответ, но меня отвлекает оглушительный шум сбоку. Крики людей. Гудки автомобилей. Глухой звук удара. Я не сразу понимаю, что происходит. Мечусь взглядом по сторонам и наконец замечаю на дороге что-то тёмное. Человека. Я выбегаю на проезжую часть, не думая ни секунды. Времени на раздумья нет. Если я прямо сейчас ничего не сделаю, его могут задавить.

Первое, что замечаю, – каску. Она лежит в нескольких футах, перевёрнутая набок. Потом – страховочный трос, который тянется за его спиной и заканчивается оборванным карабином. Или не оборванным. Я не могу понять. Металл выглядит целым, но почему-то больше ни к чему не прикреплён.

Сам мужчина лежит на спине, неестественно вытянув одну руку вдоль тела. Вторая согнута под странным углом. Его рабочая куртка задралась, обнажив полоску живота, а на подбородке блестит кровь.

Он не двигается.

– Вы меня слышите? – спрашиваю я и наклоняюсь ближе. – Сэр? Не двигайтесь. Я сейчас вызову скорую.

Его веки дрожат. Глаза открываются не сразу, будто это требует от него слишком много сил. Он смотрит куда-то мимо меня, на небо между домами, потом переводит взгляд на моё лицо. Я уже достаю телефон. Пальцы не слушаются. Экран выскальзывает из ладони, я едва успеваю его поймать.

Я прижимаю телефон к уху.

– Девять-один-один, что у вас произошло?

– Мужчина упал со стройки. С большой высоты. Он лежит на проезжей части и не может двигаться. Мы на Флэтбуш-авеню, рядом с Черч-авеню. Здесь раньше был кинотеатр «Коронет».

Оператор задаёт вопросы. Дышит ли он? В сознании ли? Есть ли сильное кровотечение?

Я смотрю на мужчину. Его грудь едва заметно поднимается.

– Он дышит, – отвечаю я. – Кажется. Да, он дышит.

– Не перемещайте пострадавшего. Не давайте ему вставать. Помощь уже направлена.

Его губы шевелятся. Я не слышу слов из-за сигналящих машин и криков. Наклоняюсь ниже, почти касаясь ухом его лица. Он делает короткий вдох.

– Нэнси.

Я замираю. На секунду мне кажется, что я неправильно расслышала. Что он сказал что-то на другом языке или просто выдохнул бессвязный набор звуков.

– Что вы сказали?

Его глаза находят мои.

– Нэнси. Не оставляй меня.

На этот раз я слышу совершенно отчётливо. Внутри всё обрывается. То же самое одиннадцать лет назад сказал мне отец, когда его тело проткнуло сосновый сук, намертво пришив к сидению, будто пуговицу.

– Откуда вы знаете моё имя?

Мужчина пытается вдохнуть глубже, но вместо этого издаёт тихий хрип. В уголке его рта появляется тонкая красная полоска.

– Вы меня знаете? – спрашиваю я. – Кто вам сказал моё имя?

Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать. Его зрачки двигаются медленно, с трудом удерживаясь на моём лице. Я судорожно прокручиваю в голове последние минуты. Его взгляд начинает рассеиваться.

Я вижу это не сразу. Сначала мне кажется, что он просто смотрит за моё плечо. Потом понимаю: он больше не смотрит ни на что конкретное.

– Нет. Нет, смотрите на меня.

Я протягиваю руку, но останавливаю её в воздухе, не зная, можно ли к нему прикасаться.

– Скорая уже едет. Вы слышите? Всё будет хорошо.

Я произношу это потому, что так говорят в таких случаях. Всё будет хорошо. Самая бесполезная фраза в мире. Его глаза остаются открытыми, но что-то в них меняется. Будто свет в комнате постепенно гаснет, хотя лампа всё ещё включена.

– Оставайтесь со мной, – шепчу я.

Я знаю этот взгляд. Видела его раньше. Сирены становятся громче.

Кто-то кладёт руку мне на плечо и отводит назад.

– Мэм, дайте парамедикам работать.

Двое медиков опускаются рядом с мужчиной. Один поддерживает его голову, второй разрезает рабочую куртку. Они говорят короткими командами, достают оборудование, закрепляют что-то у него на шее.

Меня оттесняют к тротуару. Я стою, прижав руки к груди, и не могу отвести взгляд. Вокруг собирается толпа. Люди поднимают телефоны. Кто-то спорит с полицейским, требующим отойти за ограждение. Рабочие спускаются с лесов один за другим. На их одежде осела белая пыль. Я смотрю вверх, и мне становится холодно, хотя на улице по-прежнему жаркий август, как и утром.

– Вы видели момент падения?

Передо мной стоит полицейский. Лет сорока, с коротко остриженными волосами и тёмными кругами под глазами. В одной руке он держит блокнот.

– Нет. Я услышала шум, а потом увидела его на дороге.

– Вы с ним о чем-то говорили?

Пробую правду на языке и понимаю, что полицейский сочтет меня за сумасшедшую. Поэтому вру:

– Нет.

Полицейский кивает.

– Вы заметили что-нибудь необычное до или после падения?

Я снова смотрю вверх.

– Он упал слишком далеко.

– Что значит «слишком далеко»?

– От здания. Если он просто сорвался, он должен был упасть ближе к лесам. А он оказался на середине дороги.

Полицейский переводит взгляд на место падения, потом на строительные леса.

– При падении человек может удариться о конструкцию или изменить траекторию.

– А страховка?

– Это будут проверять специалисты.

– Его могли столкнуть?

Я сама слышу, как безумно это звучит. Полицейский смотрит на меня внимательнее.

– Вы видели кого-нибудь рядом с ним?

– Нет. Я шла под этим, как его там, карнизом из досок и вообще ничего не видела. Вы же не бросите это так? Он... он не мог просто сам сорваться. Я не знаю, мне кажется, кто-то хотел мне что-то...

Полицейский меня перебивает и сует в руку карточку.

– Здесь мой рабочий номер. Если вспомните что-нибудь конкретное, позвоните.

Остаюсь на тротуаре с его визиткой в руке. Детектив Левински. За моей спиной проезжает машина, поднимая с асфальта смятую белую салфетку. Ветер несёт её вдоль улицы, пока она не прилипает к металлической ножке строительного забора.

Если я пробуду здесь ещё хотя бы минуту, меня стошнит прямо на дорогу.

Срываюсь с места, будто за мной несётся чудовище, и быстрым шагом иду к дому Дороти. Перед глазами всё размыто, словно город покрыли мыльной пеной, а в ушах снова и снова звучит голос рабочего.

«Нэнси, не оставляй меня».

Хочется заплакать, разрыдаться, как ребёнок, но слёзные каналы высохли, подобно ручью в пустыне под палящим солнцем.

– Не оставляй меня, Нэнси, – сказал отец, когда я пыталась вытащить из его тела сухие сучья.

Дерево упало на машину по диагонали. От матери почти ничего не осталось, а отцу раздробило ноги и прижало его к водительскому сиденью. Один из сучьев пробил тело насквозь и пригвоздил его к спинке, словно пуговицу.

Помню, как я бесконечно открывала и закрывала глаза в надежде, что всё исчезнет, если зажмуриться достаточно сильно. Как металась по дороге, чёрной, словно пустота между звёздами. Как прислушивалась к дыханию отца, пока оно не замерло навсегда.

Помню собственный крик.

– Господи, какой кошмар. Какое несчастье. Боже мой, – раздался из темноты мужской голос.

Меня ослепил резкий свет. Кто-то вышел на дорогу с фонариком.

– Пожалуйста, помогите им! – закричала я.

– Как тебя зовут?

Горло сдавил очередной хрип, и я, заикаясь, проговорила:

– Н… Н… Нэнси.

– Нэнси, послушай меня. Я не смогу помочь твоим родителям. Пошли в дом, я вызову спасательную службу. Там есть стационарный телефон.

– Папа сказал, чтобы я его не оставляла. Он ещё жив.

Мужчина обошёл наш «Форд», посветил внутрь салона и глубоко вздохнул.

– Мне очень жаль, но помочь ему уже невозможно.

– Нет.

Мои пальцы впились в волосы и вырвали несколько прядей.

– Нет, нет, нет!

– Нэнси, пойдём. Когда я уйду, здесь будет совсем темно. Ты разве не боишься?

Не знаю, можно ли было назвать то чувство страхом. Мне было страшно, когда я случайно увидела по телеку «Звонок». С тех пор я никогда не оставляла телевизор включённым после того, как уходила из комнаты.

Но тогда я чувствовала не страх.

Это была разъедающая изнутри пустота, будто меня заставили выпить серную кислоту. Даже когда мы приехали в дом и мужчина включил свет, всё вокруг по-прежнему оставалось тёмным. Эта темнота до сих пор стоит у меня перед глазами. Кажется, та ночь так и не закончилась.

– Нэнси, дорогая, что с тобой? – спрашивает Дороти, когда я влетаю в квартиру, словно ураган.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они в крови. Кровь забилась под ногти, засохла на пальцах и тёмными разводами покрыла ладони. Я даже не помню, когда успела прикоснуться к тому рабочему.

– Там, на Черч-авеню, произошёл несчастный случай. Простите, я не купила вам формочки для капкейков и…

– Какие формочки? – перебивает меня Дороти.

В руках она держит каталог «Уильямс Сонома». Смотрит на меня ошарашенно. Кто-то из нас явно сошёл с ума.

– Извините, я просто в шоке. Там рабочий упал в нескольких футах от меня и разбился. Возможно, насмерть. Я не знаю.

– Нэнси, какой ужас!

Дороти бросает каталог на стол и подходит ближе, но замирает, увидев мои руки.

– Я поищу какое-нибудь успокоительное. А ты скорее переодевайся и прими душ.

В моей комнате есть отдельная ванная. На трясущихся ногах я захожу туда и закрываю за собой дверь. Кровь под краном сначала становится розовой, затем исчезает в сливе. Я тру руки жидким мылом до тех пор, пока кожа не начинает гореть, но мне всё равно кажется, что запах остался. Я опускаю крышку унитаза и сажусь. Достаю телефон и открываю переписку с Дороти.