ДЕВУШКА,КОТОРАЯ ЖДАЛА

Она представляла их - этих незнакомых счастливчиков. Вот женщина в дорогом пальто спешит к метро, и на лице у нее не усталость, а деловая озабоченность, она знает, куда идет и зачем. Вот мужчина везет коляску с ребенком - малыш сидит, укутанный так, что видны только глаза, и эти глаза смотрят на мир с любопытством, еще не зная, что их ждет. Вот старушка ведет собачку - смешного лохматого пекинеса, который семенит лапками по снегу, оставляя цепочку маленьких следов.

А Вера идет одна, и никто не ждет ее вечером, кроме матери, которая встретит упреками, и телефона, который может зазвонить, а может и не зазвонить, и от этого ничего не зависит, потому что она все равно будет ждать, потому что ждать - это единственное, что она умеет.

Торговый центр возник перед ней внезапно - огромная стеклянная коробка, в которой уже зажглись огни, зашумели эскалаторы, зазвучали первые объявления по радио. Вера толкнула тяжелую дверь, и на нее пахнуло теплом, смешанным с запахами парфюмерии из соседнего магазина, свежей выпечки из кафе и еще чем-то неуловимо синтетическим, чем пахнут все торговые центры мира.

Охранник дядя Коля стоял на посту, как всегда, - высокий, худой, в неизменной форме, которая была ему велика размера на два, с папиросой за ухом (курить на посту нельзя, но он прятался в подсобке, и все знали, но молчали, потому, что дядя Коля работал здесь лет десять и был человеком хорошим, безобидным). Увидев Веру, он кивнул ей и улыбнулся - редкая улыбка на его обычно серьезном лице, изрезанном глубокими морщинами.

- Здорова, Вера. Чего так рано?

- Прогулялась, дядь Коль. Пешком пошла.

- Молодец. - Он одобрительно покачал головой. - А то молодежь вся в телефонах, в автобусах, а ты вон - пешком. Полезно. Я вот тоже, пока здоров был, всегда пешком ходил. А теперь ноги не те.

- А что с ногами?

- Давление, - махнул он рукой. - Врачи говорят - сосуды, возраст, ничего не поделаешь. А я думаю - от работы. Двадцать лет за рулем, потом десять тут на ногах. Вот и результат.

Вера кивнула, пожелала ему здоровья и пошла в подсобку. Она знала историю дяди Коли - жена умерла пять лет назад, дети в другом городе, он один в двушке на окраине, и работа здесь - единственное, что держит его на плаву, дает смысл, заполняет дни, которые без нее были бы бесконечно пустыми. Иногда они перекидывались парой фраз, и это было единственное человеческое общение за день, кроме Лены, - простое, ни к чему не обязывающее, но такое нужное, особенно когда понимаешь, что больше поговорить не с кем.

В подсобке пахло картоном, пылью и старым кофе - здесь стояла маленькая кофеварка, которой пользовались все продавцы, и кружки, немытые часами, покрывались коричневым налетом. Вера переоделась в форму - дурацкий синий жилет с логотипом магазина, который висел на ней мешком, как на вешалке, делая фигуру бесформенной и некрасивой. Посмотрела на себя в маленькое зеркальце, приклеенное скотчем к шкафчику, - лицо было бледным, глаза уставшими, волосы торчали в разные стороны. Она поправила их рукой, поняла, что бесполезно, и махнула на себя рукой.

В зале уже шуршала Лена - расставляла товар на полках, двигала коробки, что-то напевала себе под нос. Увидев Веру, она расплылась в улыбке - яркой, открытой, с блеском в глазах, который не портили даже дреды, за которые их ругала начальница.

- О, явилась! - Лена подбежала, чмокнула Веру в щеку. - А я уж думала, ты проспишь. Чего такая кислая?

- Нормально, - Вера подошла к кассе, включила терминал, который загудел, замигал огоньками, начал загружаться.

- Ага, вижу я твое "нормально". - Лена подошла ближе, заглянула в лицо, и улыбка ее стала серьезной, почти взрослой. - Глаза красные. Опять плакала?

- Не плакала.

- Врешь.

- Не плакала, Лен. Просто не выспалась.

Лена вздохнула, поправила свои дреды - она недавно их сделала, потратила кучу денег в хорошем салоне, и теперь ходила довольная, хотя начальница ругалась и говорила, что это неформально и не соответствует корпоративному стилю.

- Слушай, - сказала Лена, понижая голос и оглядываясь по сторонам, будто боялась, что их подслушают. - Я тут вчера вечером с парнем в «Шоколаднице» сидела. И видела кое-что.

Вера насторожилась - по тону Лены она поняла, что это не просто сплетни, а что-то важное, что-то, что опять сделает ей больно.

- Что?

- Ты не злись только. Я не специально, просто смотрю - сидит мужик с бабой и пацаном. Ну, думаю, семья нормальная, ужинают, разговаривают. А потом пригляделась - батюшки, это ж твой Сергей!

У Веры похолодело внутри - тот самый холод, который она чувствовала на морозе, только теперь он был внутри, разливался по груди, сжимал сердце ледяными пальцами.

- И что?

- Да ничего. Сидели, ужинали. Он ее за руку держал, понимаешь? Не просто так сидели, а за руку. И пацана по голове гладил. Я думала - может, сестра? А пацан на него похож, копия прямо. Ну, ты сама понимаешь.

Вера молчала. Смотрела на Лену, но не видела ее - перед глазами стояла картинка из кафе: Сергей, его рука на руке той женщины, его улыбка, его сын, который так на него похож. И вдруг она поняла, что никогда не видела его таким - расслабленным, счастливым, домашним. С ней он всегда был немного напряжен, всегда будто спешил куда-то, всегда смотрел на часы. А там, с ними, он был другой - настоящий.

- Вер, ты как? - Лена тронула ее за плечо. - Ты побледнела вся.

- Нормально.

- Да не нормально! - Лена схватила ее за руку, сжала крепко, до боли. - Ты посмотри на себя! Ты же сохнешь по нему, а он вон с семьей ужинает! Ты это понимаешь?

- Лен, отстань.

- Не отстану! Потому что ты хоть и подруга, но дура! - Лена говорила горячо, глаза ее горели, и Вера вдруг увидела в них что-то такое, чего раньше не замечала - боль, память, свой собственный опыт. - Я сама через это прошла! Помнишь, я рассказывала? Димка мой, бывший, тоже женатым оказался. Я полгода ждала, верила, думала - уйдет. А он не ушел. И я чуть с ума не сошла. Хорошо, что Макс появился - мой нынешний. А если бы не он? Сидела бы сейчас и ждала, как ты.

Вера подняла глаза. Лена говорила редко о себе - обычно трещала без умолку, но про личное молчала, отделывалась шутками. Сейчас она была серьезной, почти взрослой, и в голосе ее звучало что-то такое, отчего хотелось верить.

- Ты прости, если грубо, - сказала Лена. - Но я правду говорю. Не надо ждать. Жизнь проходит. Она, знаешь, как быстро проходит? Раз - и уже тридцать, раз - и уже сорок, а ты все ждешь. А потом смотришь в зеркало - а там старуха. И некому уже тебя ждать.

Она хлопнула Веру по плечу и пошла раскладывать товар, оставив ее одну у кассы.

Вера осталась стоять, глядя в одну точку. Перед ней была витрина - за стеклом лежали кружки, тарелки, дешевые безделушки, которые покупали такие же, как она, обычные люди, чтобы украсить свою обычную жизнь. За этим стеклом был другой мир - мир вещей, которые можно купить, потрогать, унести домой. А за другим стеклом, в которое она смотрела каждый день, был мир людей, которые жили, не зная, что такое ждать.

«Жизнь проходит, - думала Вера. - А я где? Я стою за стеклом и смотрю на чужую жизнь. И думаю, что когда-нибудь у меня будет своя. А она уже есть. Просто я ее не замечаю».

Она перевела взгляд на свое отражение в витрине - бледное, размытое, нечеткое. За стеклом, за ее отражением, лежали кружки с дурацкими надписями. А за ними - проход, эскалатор, другие люди, другая жизнь.

«Я по ту сторону стекла, - подумала Вера. - Я всегда по ту сторону. И не знаю, как выйти».

Покупателей было немного - обычный будний день, когда люди еще на работе и заходят только те, у кого выходной или кто работает по сменам. Вера пробивала товар, улыбалась дежурной улыбкой, складывала покупки в пакеты, и мысли ее были далеко - там, в кафе, где Сергей держал за руку другую женщину.

Она представляла эту женщину - как она выглядит, во что одета, о чем говорит. Наверное, она красивая. Наверное, ухоженная. Наверное, у них есть общие темы, общие воспоминания, общая жизнь, в которой нет места Вере. И сын - мальчик, который зовет его папой, который ждет его вечером с работы, который садится на колени и просит почитать сказку.

А Вера - кто она для него? Тайна, которую нужно скрывать. Ошибка, которую нужно исправлять. Место, куда приходят, когда надоедает семья.

Боль была острой, режущей, как тот осколок кружки, которым она порезалась на прошлой неделе. Только там была ранка на пальце, которая зажила за пару дней, а здесь - внутри, и не заживет, пока она сама не вырвет это с корнем.

Ближе к вечеру, когда поток покупателей схлынул и Вера уже собиралась закрывать кассу, в магазин зашел мужчина.

Она подняла глаза и сразу узнала его - тот самый, который покупал ручку, потом карандаши, потом блокнот. Средних лет, неброский, в простой куртке, с лицом, которое не запоминалось бы, если бы не глаза - спокойные, серые, смотревшие не сквозь, а прямо, внимательно, будто видели больше, чем другие.

Он прошел к стеллажам, долго рассматривал товар, трогал руками обложки, перебирал ручки, потом подошел к кассе с блокнотом - опять блокнот, на этот раз в твердой обложке, темно-синий, с тиснением.

- Здравствуйте, - сказал он тихо, и голос у него был под стать глазам - спокойный, чуть хрипловатый, будто он много курил или просто простужен.

- Здравствуйте, - ответила Вера, беря блокнот, чтобы пробить штрих-код.

- Сколько?

- Двести тридцать рублей.

Он протянул деньги - купюры, аккуратно сложенные пополам, без спешки, без той нервозности, с которой обычно расплачиваются покупатели. И в этот момент их взгляды встретились.

Вера вдруг поняла, что он смотрит на нее не как на продавщицу - не равнодушно, не сквозь, а с интересом, с вопросом, с чем-то еще, чего она не могла определить. Это было странно - за столько лет работы к ней привыкли, как к части интерьера, как к кассе, как к витрине. А он смотрел иначе.

- Вы тут всегда работаете? - спросил он.

- Да, - ответила Вера, протягивая сдачу. - Всегда.

- Я заметил. - Он улыбнулся - чуть заметно, уголками губ. - Вы как статуэтка на витрине, всегда на месте.

Вера не поняла, комплимент это или насмешка. Мужчина, видимо, заметил ее замешательство и добавил мягко:

- Извините, если глупость сказал. Я просто хотел сказать, что вы... как бы это... заметная. В хорошем смысле. Не сливаетесь.

- Спасибо, - растерянно сказала Вера.

Он кивнул, убрал блокнот в пакет и пошел к выходу. У двери обернулся, еще раз посмотрел на нее - долгим, внимательным взглядом - и вышел.

Лена выскочила из подсобки, где пряталась с телефоном, и подбежала к окну, проводив его глазами:

- Ого! А это кто? Поклонник?

- Да нет, просто покупатель.

- Ага, просто! - Лена подошла к Вере, заглянула в лицо. - Симпатичный, кстати. Возрастной, но ухоженный. И смотрел на тебя как...

- Как?

- Как на человека. Не как на продавщицу. Ты заметила?

Вера пожала плечами, но внутри что-то шевельнулось - маленькое, теплое, давно забытое. На нее давно никто не смотрел как на человека. На нее смотрели или равнодушно, или с раздражением, или с той особой жалостью, которую испытывают к неудачникам. А этот смотрел иначе.

«Заметная, - повторила она про себя. - Не сливаюсь. Интересно, что он имел в виду?»

Она посмотрела на свое отражение в витрине. То же бледное лицо, те же усталые глаза, та же некрасивая форма. Ничего особенного. Обычная продавщица из обычного магазина.

Но что-то внутри нее - маленькое, слабое, почти незаметное - вдруг шевельнулось и сказало: «А может, я и правда заметная? Может, он видит то, чего я сама в себе не вижу?»

Она отгоняла эту мысль. Но мысль осталась, затаилась, чтобы вернуться позже, когда Вера будет одна, в тишине, и нечем будет занять голову.

Глава 4. Вечерний звонок

Дома опять был скандал - Вера поняла это, едва открыв дверь. В воздухе висело то особое напряжение, которое бывает перед грозой, когда небо темнеет, воздух становится тяжелым, и все живое замирает в ожидании удара.

Из кухни доносился запах горелого - мать опять что-то сожгла, опять нервничала, опять ждала ее с упреками. Гремела посуда - кастрюли сталкивались друг с другом, крышки падали на пол, ложки звенели о раковину. Вера разулась, повесила куртку и пошла на кухню, готовясь к худшему.

- Явилась! - мать вышла в коридор, держа в руках сковородку с чем-то черным и безнадежно испорченным. - Посмотри, что я из-за тебя сожгла!

- Мам, я же говорила - не жди меня с ужином, я поздно.

- А я, значит, должна голодная сидеть? Я, между прочим, мать тебе, а не прислуга! - мать швырнула сковородку в раковину, и та жалобно звякнула, ударившись о чугунную мойку. - И где твой Сергей? Почему он тебя не кормит?