Кодекс

— Пойдём вместе.

Я остановился.

— Ты откуда знаешь?

— В общаге все всё знают. Тётя Зоя видела, как тебя в понедельник у вокзала обступили. Соседка с пятого рассказала. Ты, Ярик, громко молчишь.

— Глеб, не надо. — Я сглотнул. — Я сам. Я всё принёс.

— Сколько?

— Двести девяносто.

— Из пятисот.

— Ну… да.

Он усмехнулся, но без насмешки, устало.

— Ты собрал по копейкам двести девяносто рублей, чтобы отдать тем, кто у тебя их отобрал. Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю, — сказал я.

— Тогда пойдём.

— Глеб, их трое.

— Знаю.

— Кабан здоровый.

— Знаю.

— Они сказали, если я…

— Ярик. — Он посмотрел мне в глаза. Не сурово, а спокойно, так, как смотрят на человека, которого не собираются бросать. — Я сказал: пойдём вместе.

И я пошёл.

Они были там же. В том же углу у стены, где в понедельник смеялись над моим блокнотом. Кабан сидел на корточках и что-то жевал, Сквозняк лениво листал телефон, Жук стучал скейтом по бетону, отбивая какой-то ритм.

Когда мы приблизились, Кабан поднял голову. Увидел меня и расплылся:

— О, писатель пришёл. Принёс?

— Здорово, Кабан, — сказал Глеб.

Кабан прищурился, разглядывая моего спутника. Потом медленно встал, и на его лице появилось что-то вроде осторожности.

— Штырь? Ты чё тут забыл?

— Пришёл с человеком. Он у тебя, говорят, в долгу.

— Не в долгу. — Кабан пожал плечами. — Проход платный.

— Кем установлено?

— Нами. — Он ухмыльнулся. — Мы тут держим.

— Вы тут стоите, — спокойно сказал Глеб. — Это разное.

Сквозняк оторвался от телефона и засмеялся высоким, нервным смешком:

— Слышал, Кабан? Он нас учить пришёл.

Глеб не обратил внимания. Смотрел только на Кабана.

— В понедельник вы взяли у него четыреста рублей. Это мамины деньги, на хлеб. Верни.

— Чего? — Кабан хмыкнул. — Это ты типа говоришь мне, что делать?

— Это первое, — сказал Глеб.

Я не понял, что он считает. Кабан тоже не понял, но нахмурился.

— Ты чё, считаешь?

— Считаю. — Глеб кивнул. — Первое предупреждение: верни деньги. Второе: извинись перед ним. Хотя бы по-человечески. Третье…

Он замолчал.

— Что третье? — спросил Сквозняк, выпрямляясь.

— Третьего лучше не надо, — сказал Глеб. — Оно вам не понравится.

В переходе стало тихо. Даже мимо идущие люди, кажется, ускорили шаг. Где-то наверху проехала электричка, и весь бетон коротко задрожал.

Кабан посмотрел на Глеба, потом на меня, потом снова на Глеба. Я видел, как в его голове что-то щёлкает. Он был на два года младше Глеба, но шире вдвое, и явно ни разу не слышал, чтобы с ним так разговаривали. С другой стороны, за спиной у него стояли двое, и позади шли люди, а в таких местах отступить публично значит потерять всё.

— Слышь, — сказал он наконец. — Ты, Штырь, конечно, известный человек. Но это наши дела. Он к нам пришёл, он нам должен. Ты в это не лезь.

— Он мой человек, — сказал Глеб.

Ровно, без нажима. Просто как факт.

— Значит, вопросы к нему — это вопросы ко мне.

Кабан помолчал. А потом сделал то, чего, наверное, делать не стоило. Он шагнул ко мне и толкнул в грудь раскрытой ладонью. Не сильно, скорее показательно, как толкают, чтобы напомнить, кто здесь хозяин.

— Ты чё, за спину спрятался, писатель? Сам говорить не можешь?

Я отшатнулся, и спина упёрлась в стену.

— Всё, — тихо сказал Глеб. — Третье.

Раньше я видел драки. В школе, во дворе, по телевизору. Все они выглядели одинаково: размахивание руками, крики, толкотня, случайные удары. Люди в драках кричат, потому что им страшно.

Глеб не кричал.

Это я заметил первым. В кино перед ударом всегда красиво отводят руку назад, набирают воздух, делают лицо. Глеб просто шагнул вперёд, и его кулак уже был в животе у Кабана. Не размашисто, коротко, точно, как будто он делал это тысячу раз. Кабан согнулся, хрипло выдохнув, и Глеб отступил на полшага, не добивая.

— Ах ты сука, — прохрипел Кабан.

Сквозняк рванулся вперёд с боку, и вот тут я впервые увидел, что значит «умеет драться». Глеб даже не обернулся. Он чуть повернул корпус, и Сквозняк, вместо того чтобы попасть в цель, врезался в пустоту и по инерции влетел в стену. Глеб коротко ударил его локтём под рёбра, и тот осел, ловя ртом воздух.

Я стоял и смотрел, как будто всё происходило не со мной. Как будто я сидел в кино и не мог ни нажать паузу, ни выйти из зала.

А потом краем глаза увидел Жука.

Он всё это время стоял чуть в стороне, тихий, молчаливый, со скейтом в руках. Сейчас он тихо шагнул за спину Глеба, поднял доску над головой обеими руками, и я понял, что через секунду она обрушится ему на затылок.

Я открыл рот.

— Сзади!

Голос вырвался из меня громкий, хриплый, совсем не мой. Я даже не понял, что это сказал я.

Глеб пригнулся, и скейт с сухим треском врезался в стену, там, где секунду назад была его голова. Доска треснула пополам. Жук остолбенел с обломком в руках. Глеб развернулся, схватил его за грудки и без злости, почти ласково прижал к стене.

— Положи, — сказал он. — Не надо.

Жук разжал пальцы. Обломки упали на пол.

Я стоял с открытым ртом. Я только что сказал слово. Вовремя. Не вечером на кровати, не в блокноте, а сразу, в тот момент, когда оно было нужно. Это было так странно, что я забыл испугаться.

Но драка ещё не закончилась.

Кабан выпрямился. Лицо у него стало красным, глаза налились, и он бросился на Глеба, размахивая кулаками, как мельница, вложив весь свой вес. Глеб отпустил Жука, шагнул в сторону, и кулак Кабана прошёл рядом с его ухом. Ответный удар в печень был почти нежным, коротким, снизу. Потом подсечка. Кабан рухнул на бетон всей своей тяжестью, так что вздрогнули лампы под потолком.

Глеб отступил на шаг и остановился.

Не добивал. Стоял над ним, ровно дыша, с опущенными руками.

— Лежачего не бью, — сказал он. — Но встанешь и полезешь снова, пожалеешь.

Кабан лежал, хватая воздух. Из носа у него шла кровь, ярко и густо. Он смотрел на Глеба снизу вверх, и в его взгляде была злость, но ещё и что-то другое. Понимание. Он проиграл. Проиграл при свидетелях, и уже ничего не исправить.

— Четыреста, — сказал Глеб.

Кабан полез в карман толстовки, вытащил мятые купюры и швырнул на пол.

— Держи, бля.

— Подними и отдай ему. — Глеб кивнул на меня.

Кабан посмотрел на него с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Но всё же подобрал деньги и, не глядя на меня, сунул мне в руку.

Пальцы у меня дрожали так, что я чуть не выронил.

— И запомните, — сказал Глеб. — Он мой человек. Проход для него свободный. Кто тронет, будет разговаривать со мной.

Он не угрожал. Просто объяснял правила, как учитель объясняет ученикам таблицу умножения.

Кабан поднялся. Тяжело, опираясь на стену, держась за живот. Сквозняк уже стоял рядом, потирая рёбра, а Жук держался подальше, косясь на обломки скейта.

— Ты допрыгаешься, Штырь, — выдавил Кабан. Голос у него был хриплый, с ненавистью. — Ты, бля, слишком много о себе думаешь. Тебя Гвоздь ещё помнит.

Я не понял, что это значит.

Но заметил, как изменилось лицо Глеба.

Всего на секунду. У него дёрнулась щека, и глаза потемнели, как вода, когда над ней проплывает туча. Он не ответил, не сделал ни шага. Просто замер, как замирают, услышав в темноте слишком знакомый голос.

Потом выдохнул и сказал мне:

— Пошли, Ярик.

Мы вышли из перехода и долго шли молча.

Вечер был холодный, с ветром, который тащил по улицам бумажки и жёлтые листья. Фонари уже зажигались, и над вокзалом висело низкое серое небо, пахнущее железом и дымом. Ветер трепал куртку, а я не мог ни застегнуть её, ни поднять воротник, потому что руки всё ещё тряслись.

В кармане лежали четыреста рублей. В другом кармане ещё двести девяносто. Впервые за неделю у меня были деньги, которых хватало.

— Возьми, — сказал я, пытаясь сунуть Глебу часть. — Ты же… ты для меня…

— Спрячь, — ответил он.

— Но…

— Ярик. Спрячь. И отнеси маме.

Я убрал. Мы шли мимо ряда киосков, мимо остановки, мимо пожилой женщины, которая продавала семечки в газетных кульках. Я думал о том, что сейчас, наверное, надо что-то сказать. Что-то важное. Что-то вроде «спасибо». Но ни одно слово не казалось достаточно большим.

— Как ты… — начал я. — Где ты этому научился?

— Долгая история.

— Ты говорил, секция.

Он не ответил.

— ДК закрыт два года, Глеб.

— Знаю.

— Ты мне врал.

Он остановился под фонарём. Свет упал на его лицо, и я увидел, какой он на самом деле уставший. Не просто после драки. Уставший так, как бывают уставшие люди, которые слишком долго несут что-то тяжёлое и никому не говорят.

— Я не врал, — сказал он тихо. — Я не договаривал. Это разное.

— Это одно и то же, — ответил я, и голос у меня дрогнул.

Он вздохнул. Поднял руку, чтобы поправить капюшон, и рукав куртки съехал к локтю. На запястье, под светом фонаря, я разглядел то, что видел в понедельник мельком.

Это была не татуировка и не рисунок ручкой. Аккуратный чёрный знак, выведенный тонкой линией, чёткий, как печать. Похожий на букву «S», только с двойной перекладиной. Я узнал его. Такой значок стоит в учебниках перед номером параграфа.

«§».

— Что это? — спросил я.

Глеб опустил рукав.

— Потом.

— Глеб…

— Ярик, — сказал он, и голос у него был такой, какого я никогда не слышал. Не строгий и не мягкий, а очень серьёзный. — Завтра суббота. Мне надо тебе кое-что рассказать. Только не здесь, не на улице. Придёшь ко мне в сорок первую в два часа?

Я хотел спросить, что именно. Хотел потребовать, чтобы он сказал прямо сейчас, потому что, чёрт возьми, я имею право знать. Но вместо этого услышал собственный голос:

— Ладно.

Глеб слегка улыбнулся. Впервые за весь день. И эта улыбка была почти такой, как раньше, как в детстве, когда он открывал дверь подвала.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Пошли домой.

Дома мама ещё не вернулась. Я положил на стол шестьсот девяносто рублей: четыреста, которые вернул Глеб, и двести девяносто, собранных за три дня. Придвинул сахарницу. Потом достал блокнот, сел на кровать, раскрыл чистую страницу и долго смотрел на неё.

Сегодня мне было что записать.

«Пятница. Переход. Кабан, Сквозняк, Жук. Глеб пришёл со мной. Три предупреждения. Он не кричал. Он не бил лежачего. Он сказал: Он мой человек».

Я остановился. Перечитал последнюю фразу. Она была короче всех, что я написал за эти два года, и почему-то весила больше остальных.

Потом дописал:

«Я крикнул: Сзади! Вовремя. Первый раз в жизни».

И ниже, другой ручкой, там, где обычно писал «Надо было…», я не написал ничего. Потому что впервые не было чего исправлять.

Оставалось ещё несколько строк. Я вывел их медленно, по одной, чтобы не забыть:

«Глеб. Знак §. Кабан сказал: Тебя Гвоздь ещё помнит. Глеб замер.

Кто такой Гвоздь?»

Я поставил вопросительный знак и обвёл его три раза, как делал всегда, когда мне было по-настоящему страшно и по-настоящему интересно.

За окном загудел завод, вечерняя смена. Я слушал этот гул и думал, что завтра, в два часа, в сорок первой комнате, что-то закончится. И что-то начнётся.

Я ещё не знал, что именно.