Пионовый фонарь. Шедевры японской мистики

– После моей смерти все имущество, вплоть до золы от сожженной рисовой шелухи, разделите ровно пополам, и оба наследуйте мое достояние. И вот еще что скажу вам: сей меч – семейное наше сокровище, благодаря ему удалось мне спастись от смерти и благополучно прожить на свете вплоть до моих преклонных лет. А посему, даже если случится вам обеднеть настолько, что пойдет на продажу вол – драгоценный помощник земледельцу, ни в коем случае не расставайтесь с этим мечом. – Так с особой настойчивостью наказал им отец и вскоре удалился навеки в Чистую Землю.

Не успели миновать первые семь дней траура по умершему отцу, как сыновья уже начали спорить из-за наследства. Разделив пополам всю утварь, каждый забрал свою половину.

И старший, и младший брат – оба во что бы то ни стало хотели завладеть заветным мечом и так из-за него ссорились, что родня, удрученная их безобразной распрей, решила вмешаться.

– Что ни говори, а право за старшим сыном. Отдай меч Тороку! – всячески уговаривали они младшего брата, но тот продолжал упорствовать.

Старший, в свою очередь, ни за какие блага на свете не хотел уступить младшему брату. День за днем проходили в тщетных попытках уладить спор, и все без толку.

– Если меч будет мой, – сказал наконец Тороку, – я готов отдать Тосити мою долю наследства!

На том дело кое-как сладилось, и Тороку, с единственным своим имуществом – мечом, покинул дом. «Отныне я не буду крестьянствовать!» – решил он, отправился далеко в столицу, пошел к знатоку-оружейнику и показал ему меч. И что же? Оказалось, лезвие у меча совсем тупое и к тому же перекаленное, так что, сказал оружейник, меч никуда не годится. Тогда Тороку возвратился на родину, пошел к матери и стал расспрашивать ее, откуда взялся меч. И старуха-мать рассказала:

– Случилось однажды в давние времена, что во всей провинции Синано наступила засуха, и продолжалась она сто дней, так что даже заливные поля в низинах и те пересохли. Начались распри из-за воды между деревнями. И вот как-то раз ваш отец в пылу спора напал с мечом на крестьянина из соседней деревни, но меч был тупой и ничуть не поранил противника. Дело обошлось без смертоубийства, и отец таким образом избежал наказания, хотя находился на волосок от смерти. И тогда, радуясь, что меч оказался тупым и им нельзя убить человека, отец назвал его прародителем своей жизни и стал чтить как сокровище нашей семьи. Мне же с самого начала было известно, что меч сей – отнюдь не творение какого-либо знаменитого оружейника, и потому я весьма удивлялась, что ты так его домогался. А ссора та произошла в начале шестого месяца года, в середине эры Сёхо. Множество крестьян из нашей и соседней деревни собрались возле оросительного канала, старейшины спорили с таким жаром, что, казалось, готовы лечь костьми, лишь бы получить воду. Еще немного, и завязалась бы драка, как вдруг при ослепительном сиянии солнца раздался громкий стук барабана, с неба спустилась черная туча, из нее вышел бог грома в красной набедренной повязке и сказал крестьянам: «Прежде всего утихомирьтесь и слушайте! Долгая засуха, из-за коей страдают все деревни, – это наших рук дело. Причина же вот в чем: боги грома, ведающие дождями, все – молодые парни, только и знают, что развлекаться с ночными звездочками, с ними и истратили полностью свое драгоценное семя, и не осталось у них достаточно влаги, чтобы пролить дожди, хотя это премного их огорчает. Вот отчего случилась засуха. Если вы пошлете им лекарство – корень лопушника, что растет на ваших полях, то обещаю вам, что немедленно пойдет дождь». – «Да это проще простого!» – отвечали крестьяне и тотчас же собрали целую уйму корней лопушника. Бог грома навалил охапку на Небесную Лошадь и поднялся на небо. И уже на следующий день корень возымел действие – начал накрапывать дождик, кап-кап, кап-кап, точь-в-точь как бывает при заболевании дурной болезнью, – так рассказала мать.

Свиток третий

Самурайская доблесть, или Как блоха удрала из клетки

О том, что случилось в главном городе провинции Суруга

Наступил конец года – время, когда с горы Фудзи начинают дуть холодные зимние ветры, а городские жители в краю Суруга больше всего остерегаются воров и пожаров. В эту пору поселился в тех местах некий ронин по имени Цугава Хаято, человек благородный. Жил он безбедно, самурайский свой меч и все доспехи сохранил в целости, как и в те годы, когда находился еще на службе, снимал маленький домик, слуг же почему-то не держал. И вот восемнадцатого дня двенадцатой луны в полночь к нему в дом забралась целая шайка воров. Хаято проснулся, схватил меч, лежавший у изголовья, ранил нескольких воров, остальные в страхе удрали, а так как воры ничего не успели украсть, он не стал извещать власти о нападении и ничего не сказал соседям.

Той же ночью, в конце той же улицы, воры забрались в дом к красильщику, все переворотили, похитили готовые шелка и ящик с деньгами. Хозяин вытащил было алебарду из ножен, но его окружили, зарубили насмерть и унесли из дома все подчистую.

С наступлением дня власти приступили к расследованию. «Все разбойники – бородатые, с мечами – большим и малым», – показали слуги, а тут как раз соседи донесли, что у ворот дома Хаято видны следы крови; его объяснения и доводы не помогли ему, и для дальнейшего разбирательства заключили его в тюрьму по подозрению в ночном разбое.

– Ваше имя, ваша прежняя служба? – спросили у него на допросе, но Хаято, улыбнувшись, ответил:

– Коль скоро очутился я в таком положении, нет у меня больше имени, которое я мог бы с гордостью объявить!

Одним словом, случай выдался трудный, а между тем время шло, и через семь лет вышел приказ всех узников из провинции Суруга перевести в темницы города Киото.

Вместе с преступниками томиться в тюрьме – бывает ли участь горше для достойного человека? У Хаято было много знакомых, которые могли бы помочь ему выйти на волю, однако, рассудив, что сам допустил промашку, он не роптал на власти и примирился с несчастной своей судьбой.

Однажды в дождливый день при слабом свете, едва проникавшем сквозь железные решетки, узники, как всегда, занимались кто чем: один выдергивал волоски из бороды с помощью составленных вместе створок ракушки хамагури, другой мастерил фигурки Будды из туалетной бумаги, на разные лады показывая свое искусство, и не было среди них ни одного тупого или неловкого человека. Был там узник с седыми волосами, связанными узлом, с виду точь-в-точь святой мудрец и волшебник. У него была клетка для насекомых, которую он сам искусно сплел, и держал там вошь, коей стукнуло уже тринадцать лет, и блоху девятилетнего возраста, каковых любил чрезвычайно и кормил, позволяя сосать кровь из собственной ляжки, отчего обе разрослись до необычайно больших размеров и весьма к нему привязались; по его приказанию вошь исполняла Танец Попрошайки, а блоха выпрыгивала из клетки. И хотя горестно было узникам, зрелище это и развлекало, и утешало.

Другой узник поделился с товарищами секретами воровства среди бела дня, коим обучился у самого Исикава Гоэмона. Тут и остальные стали хвастаться былыми своими подвигами, и один из них, по прозвищу Синкити Жулик, в ответ на вопрос, почему у него не хватает одного уха, сказал:

– Сорок три раза попадал я в опасные переделки, но ни разу не был ранен. Но вот однажды случилось нам забраться в дом к некоему ронину в провинции Суруга, и он так проворно пустил в ход меч, что мы еле унесли ноги. В жизни не бывало у меня таких промахов! Но даже эта неудача, увы, не послужила уроком – той же ночью проникли мы в дом к красильщику, хозяина ограбили и убили… – И он рассказал все, как было.

Хаято услышал его рассказ.

– Я и есть тот самый ронин! – воскликнул он. – За преступление, совершенное тобой и твоими дружками, попал я в столь большую беду! Здесь, в темнице, я не о жизни своей горюю – обидно мне умереть, опозорив честное имя самурая. Прошу тебя, умоляю, помоги рассеять тяготеющее надо мной подозрение!

Вор внял его просьбе.

– Мы с приятелем угодили сюда не за то старое преступление, на сей раз мы повинны еще и в убийстве женщины. Так и так нам не миновать смертной казни… О тебе же я все доложу властям… – И они обратились к тюремщику.

Когда же оба дали подробные показания, дело, тянувшееся столь долго, наконец-то пришло к благополучному окончанию. Хаято освободили, и, в награду за долгие его муки, ему было милостиво обещано выполнить любое его желание. Он с благодарностью выслушал и ответил:

– Если так, то я просил бы, чтобы этим двум узникам сохранили жизнь. В свое время я по их милости попал в беду, но теперь благодаря их свидетельству я смог сохранить незапятнанным мое честное имя самурая, чему рад бесконечно! – Так неоднократно обращался он к властям с этой просьбой и в конце концов добился спасения обоих.

Бренность мира, или Воскресение из мертвых

О том, что случилось на улице Богачей, в столице

В столице, на Верхней улице Богачей, жил без забот и огорчений некий человек; день провожал он, любуясь цветением сакуры на горе Хигасияма, а рассвет встречал, наслаждаясь лунным сиянием у пруда Хиросава, – так жил он, не ведая горестей бренного мира, осенью и зимой занимаясь изготовлением саке, весной же и летом отдаваясь досугу.

Долгое время мечтал он о ребенке, и вот наконец родилась у них единственная дочь. Девочке наняли кормилицу, радели о ее воспитании; когда же ей исполнилось четырнадцать лет, стала она девицей без малейшего изъяна, и немудрено, что многие молодые люди серьезно о ней подумывали. Тогда, по умному рассуждению матери, решили поторопиться с тем, чего не следует откладывать в долгий ящик, заботливо приготовили все приданое и, не дав ответа на сыпавшиеся со всех сторон предложения, решили отправиться на праздник любования сакурой, дабы устроить там как бы смотр женихам. Но как раз в это время девица простудилась и захворала. Созвали всех врачей, сколько их было в столице, лечили на все лады, но напрасно… И вот – о горе! – тихо, словно уснув, она покинула этот мир.

Горе родителей было беспредельно. На закате они в грустном молчании проводили ее тело к месту сожжения и, услышав тройной удар колокола в храме Сэмбон, сильнее прежнего почувствовали бренность этого мира. Когда же дым поднялся к небу, даже служанки сокрушались так сильно, что, казалось, готовы были прыгнуть в костер, чтобы сгореть вместе с барышней. В печали возвратились домой, и чудилось им, что сумрак весенней ночи полон глубокой скорби. А тут еще стал накрапывать дождик, и это тем паче усугубило их горе.

На рассвете, в четыре часа утра, отправились забрать пепел. И тут случилось, что муж кормилицы пришел первым, поскольку дом его был расположен ближе других к месту сожжения. Ни души не встретил он на дороге, а ночное весеннее небо показалось ему даже более зловещим, чем накануне.

Когда подошел он к месту сожжения, то сперва ничего не мог разглядеть во мраке. И вдруг обо что-то споткнулся. Вскрикнув от страха, поднял он еще тлевшую головешку, посветил – не иначе как мертвое тело. «Кто бы это мог быть?» – подумал муж кормилицы, прочитал заупокойную молитву, затем приблизился к месту сожжения барышни, глянул и обомлел: гроб, обугленный, почерневший, откатился далеко от кострища. Тогда он снова посмотрел на тело и увидел, что то была барышня, и, хотя волосы у нее обгорели, ее можно было узнать, и она еще слабо дышала. Вылив ей в рот несколько капель державшейся на листьях росы, он снял с себя кимоно, закутал девицу, а в костер положил чьи-то кости, что валялись неподалеку; потом взвалил ее на спину и пошел по улице, тянувшейся вдоль плотины, к дому, где сдавали помещения внаем. Там он растолкал женщину, с коей издавна был в связи, сказал, что с ним больная, каковую должно лечить ото всех в тайне, и поместил девицу в одной из комнат. Когда же рассвело, он увидел – все тело у нее обуглено, что головешка, и подумалось ему, что она никогда уже не обретет человеческий облик. Тем не менее биение пульса вселяло надежду, и, послав за ее постоянным врачом, он рассказал тому, как было дело. Стали пользовать ее лекарствами, и через некоторое время она открыла глаза, зашевелила руками и ногами, и ее пугающий облик начал мало-помалу меняться к лучшему.

Прошло полгода. Муж кормилицы справился у врача о самочувствии девушки, – оказалось, она ни разу не промолвила ни словечка, словно до сих пор не пришла в сознание. Врач никак не мог понять, в чем причина ее молчания, и посоветовал обратиться к гадальщику.

Пригласили некоего прорицателя по фамилии Абэ, тот раскинул гадальные кости и сказал:

– Сколько бы лекарств ни давали этой девице, все равно они ей не помогут. И все оттого, что ее родня по-прежнему продолжает молиться за нее как за покойницу!

Так он сказал, будто все насквозь видел.

«Ну, коли так, таиться больше нельзя!» – решил муж кормилицы, отправился на улицу Богачей и рассказал отцу с матерью все по порядку. Родители так обрадовались, будто воспряли от тяжелого сна, и со словами: «Какое счастье! Пусть даже ее красота исчезла, лишь бы сама она была жива!» – тотчас же разломали на мелкие кусочки поминальную дощечку в божнице, перестали молиться, сменили постную пищу на рыбные блюда и принялись возносить благодарственные молитвы.

И в тот же день девушка снова заговорила, стала сокрушаться о пережитом сраме, тревожиться, что причинила отцу с матерью столько горя, и все ее помыслы ничем не отличались от рассуждений здорового человека. «Если благополучно выздоровлю, уйду от мира!» – твердо решила она в душе и не стала встречаться ни с родителями, ни с прочей родней.

Миновало три года, и былая красота полностью к ней вернулась. Следуя своему твердому решению, в десятом месяце года, когда исполнилось ей семнадцать лет, она сменила яркий наряд на черную, как тушь, рясу, поселилась в одинокой келье неподалеку от горы Арасияма и стала молиться о будущей жизни.

Поистине редкостный случай воскресения из мертвых!

Дураки, или Нарисованные усы в месяц Инея

О том, что случилось в квартале Тамадзукури, в городе Осака

Жили некогда четверо друзей, все – ревностные приверженцы секты Дзёдо и превеликие пьяницы, постоянно осушавшие не менее двух сё первосортного саке. Сии друзья-приятели были все прихожане одного и того же храма, и вот стали приглашать они и священника; на первых порах тот даже малую толику саке вкушал с отвращением, но под уговоры друзей постепенно втянулся, приучился пить, выбросил обычные чашки и стал заправским пропойцей, из тех, что хлещут вино из огромных чарок. И не было для него большей радости, чем видеть, как, извиваясь, бежит струя саке, когда его разливают по чаркам. Все эти люди передали свои дела сыновьям и на старости лет жили себе привольно, чтобы ни о чем не жалеть, когда придет время расставаться с сим миром.

И вот, решив, что нет ничего отраднее на свете, чем умереть с перепоя, отметили они святой вечер в восемнадцатый день месяца Инея особым богослужением. Сперва с благоговением прослушали заповеди блаженного Рэннё и, расчувствовавшись, проливали слезы за беседой на богоугодные темы, а после, как обычно, пошел у них пир горой, все напились, да так, что, не помня себя, распевали песни и веселились. А рядом, по соседству с комнатой, где собрались старики, местная молодежь потешалась, слушая, как они веселятся, и под этот шум и галдеж молодые люди незаметно уснули.

Был среди них некий юноша, которому в ту ночь предстояло жениться, хотя о свадьбе еще не объявляли миру. От радости он не в силах был оставаться дома и здесь ожидал, когда придет пора отправиться в дом невесты. Его-то и заприметил священник.

«Этот мерзавец, – подумал он про себя, – сегодня ночью пойдет к невесте, я об этом слыхал. А девица эта – красавица, да такая, что сама госпожа Дзёрури, жившая в былые времена, не годилась бы ей в подметки! Ух, негодяй! Сотворил себе парадную прическу, под стать Ёсицунэ, и еще жениться-то не успел, а на роже уже написано, как гордится он своей женой! Ну-ка, поздравлю его по случаю такого праздника, нарисую ему на роже усы торчком!» – и он растер тушь, обмакнул в нее кисточку и наилучшим манером нарисовал на лице уснувшего молодого человека усы. Старики же, бывшие тут, выхватили у него кисточку и с криком: «И я! И я хочу!» – наперебой принялись рисовать парню усы, да так, что все лицо у него стало черное и грязное, как тетрадка для упражнений в чистописании.

Вскоре юноша возвратился к себе домой, но в тусклом свете бумажного фонаря никто ничего не заметил, даже когда он стал облачаться в хакама. Так, перемазанный, он и отправился к новобрачной, а там немало удивились, увидев жениха, лицо которого было перепачкано тушью. Тут наконец узнал он об этой злой шутке, разгневался, выхватил кинжал и хотел было бежать к обидчикам, но тесть остановил его со словами: «Я не прощу подобного оскорбления, даже если все прочие простят им! Пришел конец жизни и для меня, и для них!» И, обрядившись в предсмертные одежды, он уже собрался идти к старикам, но тут сбежались соседи с его улицы и с улицы жениха, стали всячески увещевать его, однако тесть и слушать не хотел.

После долгих уговоров сошлись на том, чтобы наказать всех четверых, сыгравших столь зловредную шутку, следующим образом: им нахлобучили на голову рваные бумажные колпаки, заставили надеть парадную одежду камисимо[45]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Перевод В. Мазурика.

2

Дзато – низшее из четырех официальных званий в Тодоза – исторической гильдии слепых (работавших, как правило, музыкантами, сказителями, массажистами). В обиходе это слово обозначает слепого человека.

3

 Когда в 1603 г. Токугава Иэясу объявил себя сегуном, феодалы-даймё западных провинций объединились вокруг его противника Хидэёри, обосновавшегося в крепости Осаки. После длительной осады Иэясу взял крепость и расправился с ее защитниками. Эта его победа ознаменовала превращение Японии в централизованное государство.

4

Ри – мера длины, равная 3,927 км.

5

Небесная река – Млечный Путь. Созвездье Субару – Плеяды, ярче всего в полночь, когда выпадает обильная роса.

6

Ронин – самурай, лишившийся сюзерена.

7

Косодэ – шелковое кимоно с короткими рукавами.

8

Канъэй – с 1624 по 1645 г. Канъэй (защита правосудия) – девиз правления (нэнго) японских императоров Го-Мидзуноо, Мэйсё и Го-Комё.

9

Кэн – мера длины, равная 1,81 м.

10

Идзоку – седьмой месяц японского лунного календаря.

11

Сяку – японская пядь, мера длины, первоначально обозначавшая расстояние между кончиками раздвинутых пальцев, большого и указательного. В настоящее время стандартизирована как 10/33 м, или приблизительно 30,3 см.

12

Гэнна («начало согласия») – девиз правления императора Го-Мидзуноо, использовавшийся с 1615 по 1624 г.

13

 Имеется в виду знаменитое сражение, в котором войска Токугавы Иэясу разгромили сторонников Хидэёри.

14

 Танка из поэтической антологии XII в. «Собрание словесных цветов» (Сика-сю; 1151–1154).

15

 «Повесть о доме Тайра» («Хэйкэ моногатари») – знаменитый исторический роман-хроника о борьбе двух кланов – Тайра и Минамото. Но еще до того, как сложился роман, «Повесть» бытовала в форме устного сказа, который исполнялся слепыми сказителями-бива под аккомпанемент лютни. Глава «Утопленница Кодзайсё» повествует о гибели дамы Кодзайсё, которая, не перенеся разлуки с погибшим в битве супругом, правителем земли Этидзэн, бросилась в море.

16

Цукуси – старинное название острова Кюсю.

17

 Секта «Чистой Земли» (Дзёдо) основана преподобным Хонэном (иначе Гэнку; 1133–1212) – буддийским проповедником. Учение секты гласит, что достигнуть нирваны можно, только уверовав в Будду Амиду, чтобы возродиться в его раю – Чистой Земле Запада.

18

Перевод В. Мазурика.

19

Коя-сан – на священной горе Коя был расположен монастырь эзотерического буддизма Отгон, основанный в 806 г. Кукаем. Кукай (или Кобо Дайси, а также Коя-но дай-си) – высший буддийский сановник, прославленный ученый и каллиграф.

20

Хаори – короткое верхнее кимоно, парадная накидка самурая с гербом сюзерена.

21

 По буддийскому вероучению, человек, впавший в грех алчности, после смерти будет ввергнут в Мир голодных бесов (санскр. прета), где его будут терзать голод и жажда. Даже если получится раздобыть еду или питье, это не приносит облегчения: стоит «голодному бесу» поднести их ко рту, как пища превратится в пламя.

22

Сё – мера емкости, 1,8 л.

23

 После образования в XII в. секты Дзёдо амидаизм становится одним из основных направлений японского буддизма. «Икко» – буквально означает «полное погружение» (в молитву).

24

Кэмари – разновидность игры в ножной мяч.

25

Четвертая стража – время с часу до трех ночи.

26

Храм Хонгандзи – центр одной из десяти школ сект Истины «Чистой Земли», основанной проповедником Синраном. Секта проповедовала амидаистский буддизм.

27

«Кипящий ад» («котловина») – горячий источник, вода в котором иногда окрашена в красноватый цвет из-за содержащихся в ней солей.

28

Тё – мера длины, равная 109,09 м.

29

Хакусан – священная гора, почитаемая в синтоизме наряду с горой Фудзи и горой Татэяма.

30

Сун – мера длины, равная 3,03 см.

31

Самадхи (санскр.) – Созерцание, последнее звено восьмеричного пути к «освобождению», нирване. Изначальная Пустота (Шунья) – одно из основных понятий философии буддизма Махаяны.

32

Нитирэн – монах, основавший во второй половине XIII в. секту Лотоса – «Нитирэнсю» (или «хокэсю»).

33

 Имеется в виду экаяна, учение «Сутры Лотоса», проповедуемое сектой Синрана.

34

Перевод И. Львовой.

35

Дзё – старинная мера длины, чуть больше 3 м.

36

Эмма (санскр. Яма, кит. Янь-ван, Янь-ло) – в буддийской традиции Китая и Японии властитель загробного мира, вершащий суд над умершими.

37

Кото – щипковый музыкальный инструмент наподобие цитры.

38

Мёдзин – в синтоизме доброе милостивое божество, как правило местного культа.

39

Каннон, или Кандзэон, – буддийское божество. Каннон почиталась как богиня милосердия, заступница страждущих.

40

1649 г. Эра Кэйан – 1648–1652 гг.

41

 1615 г.

42

 1625 г.

43

Хакама – широкие штаны, заложенные складками у пояса. Вместе с хаори или катагину составляли церемониальный костюм самурая.

44

 1644 г. Эра Сёхо – с 1644 по 1648 г.

45

Камисимо – старинный парадный костюм самурая.