Пока ведьмы помнят. Книга I. Проклятые прахом

Надежда Шестакова

Пока ведьмы помнят. Книга I. Проклятые прахом

Пролог

— Мелани, просыпайся.

Девочка недовольно заворочалась и натянула одеяло выше, пряча лицо. Ей совсем не хотелось покидать тёплую постель, особенно посреди ночи. За окном стояла непроглядная темнота. Дом погрузился в тишину, и только где-то внизу слышались приглушённые голоса.

— Мелани.

Мать коснулась её плеча. Девочка нехотя открыла глаза. В спальне не горела ни одна свеча. Лунный свет проникал сквозь щель между шторами и серебристой полосой ложился на пол. Мелания сонно посмотрела на мать и заметила неладное. Та уже оделась, волосы собрала наспех, а в руках держала платье дочери.

— Что случилось? — пробормотала Мелания.

— Ничего. Вставай.

Ответ прозвучал слишком резко.

— Но сейчас ночь!

— Я знаю.

Мать откинула одеяло и помогла ей подняться. Платье пришлось надеть прямо поверх ночной сорочки. Мелания не сопротивлялась, хотя происходящее нравилось ей всё меньше.

Обычно мать ни за что не позволила бы выйти из комнаты в таком виде. Сначала обязательно расчесала бы волосы, заставила умыться и только потом разрешила спуститься вниз. Сегодня её совершенно не волновал внешний вид дочери. Она торопливо застёгивала пуговицы и несколько раз промахнулась мимо петель.

Мелания нахмурилась. Пальцы матери дрожали.

— Мам?

С первого этажа донёсся глухой удар. Дом ненадолго затих, а затем грохот повторился — сильнее прежнего. Послышались мужские голоса. Сон исчез окончательно.

— Кто там?

— Не знаю.

Мелания поняла, что мать солгала. Подобные вещи она замечала гораздо лучше, чем считали взрослые. Раздался голос отца. Слов разобрать не удалось, но говорил он непривычно громко и резко. Ему кто-то ответил. Вмешался ещё один мужчина.

— Папа с кем-то ругается?

Мать схватила лежавший на кресле плащ и накинула ей на плечи.

— Нам нужно идти.

— Куда?

— К бабушке.

Мелания удивлённо моргнула.

— Сейчас?

Мать лишь взяла её за руку и вывела в коридор. Здесь голоса слышались отчётливее. У главного входа толпились люди, требуя немедленно открыть. Несколько раз прозвучало имя отца, а следом — холодный приказ королевских стражей.

Мелания отшатнулась. От этого титула воздух стал тяжелее. Она помнила, как бледнел отец при одном их упоминании. И если они пришли посреди ночи, значит, стряслось что-то неладное.

Девочка испуганно заглянула через перила в холл. Отец стоял у запертой двери. На нём была та же рубашка, что и за ужином, но теперь с закатанными до локтей рукавами, а в ладони тускло блестел короткий кинжал. Мелания никогда прежде не видела у него оружия.

— Папа? — тревожно позвала она.

Он поднял голову. Их глаза встретились, и лицо отца изменилось.

— Что ты здесь делаешь, птичка? — с беспокойством спросил он.

— Мама сказала одеваться.

Отец посмотрел на жену. Нескольких секунд молчания хватило, чтобы они поняли друг друга. Она тут же повела ребёнка прочь.

— Куда мы? — Мелания едва поспевала за ней. — Папа остаётся?

— Он придёт позже.

— Почему не сейчас?

— Мелани, пожалуйста.

Девочка замолкла: мать никогда прежде не просила её ни о чём с такой отчаянной интонацией.

Они не пошли к главной лестнице. В дальнем конце коридора женщина свернула в узкий проход со ступенями для прислуги и потянула дочь за собой. Чем ниже спускались, тем темнее становилось вокруг. Снова раздался удар. По дому прошла дрожь, и Мелания невольно прижалась к матери.

— Мне страшно, — прошептала она.

Мать остановилась, обняла дочь, погладила по волосам и опустилась перед ней.

— Посмотри на меня.

Мелания послушалась.

— Сейчас ты пойдёшь с бабушкой.

— А ты?

Девочка крепче вцепилась в рукав матери.

Сверху раздался требовательный окрик:

— Немедленно открыть!

— Я останусь с папой, — наконец произнесла мать.

Мелания насупилась.

— Тогда я тоже останусь.

— Нет.

— Почему?

— Мне нужно, чтобы ты сделала именно то, что я говорю.

Девочка скрестила руки.

— Но я не хочу к бабушке.

Мать зажмурилась. Мелании показалось, что так она пыталась спрятать слёзы.

— Я хочу остаться с тобой, — тихо добавила дочка.

Мать дрогнула, но тут же взяла себя в руки. Внезапно что-то треснуло. Обе подняли головы. Входная дверь начинала поддаваться.

— Эстер!

Из темноты нижнего коридора появилась женщина средних лет. На ней уже был дорожный плащ, волосы скрывал капюшон, в руке — небольшая сумка. Мелания удивлённо посмотрела на неё.

— Бабушка?

Эстер подошла ближе, но внучке не ответила. Всё её внимание сосредоточилось на дочери. Та выпрямилась.

— Мы ещё можем… — заговорила Эстер.

— Нет, — перебила её дочь.

— Есть другой выход.

— Они знают.

Бабушка поджала губы. Снова донёсся удар. На этот раз где-то звякнуло стекло.

— Тогда идём все.

Мать свела брови.

— Мама!

Всего одно слово заставило Эстер замолчать. Некоторое время женщины просто смотрели друг на друга. Мелания переводила глаза с одной на другую, пытаясь понять безмолвный разговор, из которого её исключили.

— Нет, — взмолилась Эстер.

— Ты должна её увести.

— Я не оставлю тебя.

Она схватила дочь за руку, однако та сразу высвободилась.

— Если останешься, погибнем все.

— Кто погибнет? — испуганно вмешалась Мелания. Обе женщины замолчали. — Мам?

Та снова присела перед ней. В движениях больше не чувствовалось спешки. Медленно поправила воротник дочери, убрала светлую прядь с её лица и ласково коснулась щеки.

— Ты ведь у меня смелая девочка?

Мелания кивнула.

— Тогда сделаешь то, о чём я тебя попрошу.

— Хорошо.

— Пойдёшь с бабушкой и будешь слушаться её. Что бы ни произошло.

Девочка подалась вперёд.

— А потом мы вернёмся?

Мать улыбнулась.

— Потом всё закончится.

Мелания немного успокоилась. Она ещё не умела различать то, что взрослые прятали между словами.

Мать потянулась к своей шее. Из-под воротника показалась тонкая цепочка. Она сняла её через голову. На серебряной оправе тёмного камня мелькнул отблеск. Женщина осторожно надела кулон на дочь и спрятала под платьем. Камень ещё хранил её тепло.

— Что бы ни случилось, не снимай его.

Мелания провела пальцами по небольшому выступу под тканью.

— Даже когда буду спать?

— Даже тогда.

— А мыться?

Уголки губ матери приподнялись.

— И тогда тоже.

Мелания замялась.

— Почему?

Мать убедилась, что амулет надёжно скрыт под одеждой.

— Он будет тебя беречь. Главное — никому не показывай. Ни при каких обстоятельствах.

Мелания серьёзно кивнула.

— Никому.

— Умница.

Внизу что-то с силой обрушилось. Дом содрогнулся, и внутрь ворвались люди. По коридору разнёсся тяжёлый топот множества ног. Отец что-то крикнул. Ему ответили сразу несколько голосов.

— Именем короны! Не сопротивляться!

Мать вздрогнула и резко поднялась.

— Эстер. Уводи её.

Бабушка схватила Меланию за руку. Девочка вырвалась.

— Нет.

— Мелани, пойдём.

— Я подожду маму.

— Сейчас же, — сурово велела Эстер.

— Нет!

Мелания бросилась к матери и обхватила её за талию.

— Ты сказала, что тоже придёшь.

Мать закрыла глаза. Где-то неподалёку с тяжёлым стуком опрокинулась мебель.

— Конечно, приду, — выдохнула она, с трудом скрывая боль. Наклонилась и в последний раз прижала дочь к себе. Так крепко, что Мелания удивлённо замерла.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, мама.

Женщина заставила себя отстраниться.

— А теперь иди.

Эстер подошла к внучке и повела её за собой. Мелания не сопротивлялась. Они поспешили по узкому коридору к заднему выходу. Бабушка торопила её, а девочка постоянно оглядывалась. Мать так и не сдвинулась с места.

— Мам!

Эстер распахнула дверь. Холодный ночной воздух ударил Мелании в лицо. Это оказалось последним, что она увидела, прежде чем они скрылись в саду. Девочка поёжилась. Под тонкими туфлями хрустел гравий, ветви кустов цеплялись за плащ. Эстер шла так быстро, что Мелании приходилось бежать, чтобы не отстать. За их спинами раздался звон разбитого стекла. Мелания обернулась. В окнах дома двигались огни. По стенам метались чужие тени.

— Там папа.

— Идём.

— А мама?

— Быстрее.

Бабушка ускорилась. Они добрались до небольшой калитки, скрытой за густым кустарником. Эстер достала ключ. Не попала в замочную скважину. Попробовала снова.

Мелания удивлённо следила за её движениями. Эти пальцы безошибочно вдевали тончайшую нить в игольное ушко, часами выводили сложную вышивку и превращали отрезы дорогой ткани в платья, которые потом носили придворные дамы. Сейчас они дрожали так сильно, что бабушка не могла справиться с обычным ключом. Эстер никогда ничего не боялась. По крайней мере, девочка всегда так считала.

Наконец замок щёлкнул, и они выбежали на дорогу, уходившую прочь от дома. Позади раздался крик. Мелания остановилась. Она узнала этот голос.

— Папа!

Девочка рванулась назад, но Эстер успела перехватить её.

— Тише!

— Там папа!

Она извивалась, била бабушку маленькими кулаками, пыталась вырваться. Эстер склонилась к ней и схватила за плечи.

— Послушай меня. Мы не можем вернуться.

По щеке Мелании покатилась слеза.

— Почему?

Эстер болезненно поморщилась, так и не ответив.

Ночь вокруг них уже не казалась тихой. Издалека долетали мужские голоса, звон стекла, короткие выкрики. А затем раздался женский крик. Мелания застыла.

— Мамочка…

Она повернулась к дому, но Эстер тут же заслонила его собой.

— Не смотри, Мелания.

Бабушка прижала внучку к себе. Та начала вырываться, пыталась оттолкнуть её, увидеть хоть что-нибудь, но Эстер держала крепко. В конце концов Мелания разрыдалась. Голоса и шум не стихали. Среди них девочка снова различила то самое незнакомое слово.

Ведьма.

Она не знала, что это значит и почему его произносили с такой ненавистью.

Ветер донёс запах дыма. Эстер подняла голову. Этого оказалось достаточно. Она взяла внучку на руки и быстро пошла прочь. Мелания плакала, обхватив бабушку за шею. Через некоторое время плач стих, оставив лишь редкие всхлипы. Она вздрагивала от каждого звука, доносившегося издалека. Дом постепенно исчезал за деревьями. Крики становились тише. Только Эстер не останавливалась.

— Бабушка…

— Что?

— Мама придёт утром?

Бабушка долго молчала. Под ногами мерно шуршала трава, где-то в кронах шумел ветер.

— Мы будем далеко отсюда.

— Почему?

— Так нужно.

— А мама с папой как нас найдут?

Шаг Эстер сбился. Она остановилась посреди дороги. Темнота скрывала слёзы на её лице, и Мелания их не заметила.

— Послушай меня внимательно, Мелани. С этого дня ты никому не расскажешь, откуда приехала. Не станешь говорить о том, что случилось сегодня ночью.

— Почему?

— Потому что только так я смогу тебя защитить.

— От кого?

Эстер посмотрела назад. Вдалеке над деревьями поднималось зарево. Сначала тусклое, оно постепенно окрашивало край ночного неба. Женщина сразу отвернулась.

— От тех, кто может прийти следом.

Мелания притихла. Смысл сказанного оставался для неё неясен, но страх бабушки передался и ей. Эстер снова пошла. Девочка положила голову ей на плечо. Её клонило в сон. Хотелось обратно в свою кровать, под тёплое одеяло. Чтобы утром отец вошёл в комнату и назвал её птичкой, а мать отдёрнула шторы и сказала, что пора вставать.

Мелания не знала, что больше никогда не увидит ни отчего дома, ни родителей. Что уже к рассвету Эстер увезёт её так далеко, как только сможет. А спустя годы на вопросы о родителях Мелания станет отвечать одной и той же заученной фразой:

Они погибли в море.

Эстер не позволила ей увидеть, что произошло. И, возможно, именно поэтому последним воспоминанием Мелании остался не огонь, а мама у подножия лестницы, пообещавшая, что обязательно придёт.

Глава 1. Немного колдовства

Последний стежок лёг настолько криво, что я просто смотрела на него, надеясь, что он каким-нибудь чудом исправится сам.

Не исправился.

Я покосилась на бабушку.

Эстер сидела у окна, склонившись над тёмно-синим платьем. Утренний свет падал на ткань, заставляя серебристую вышивку поблёскивать при каждом движении её рук. Она работала быстро и уверенно, почти не глядя на иглу. За долгие годы та, кажется, превратилась в продолжение её пальцев. До подобного мастерства мне примерно столько же, сколько от Коустхейла до края света.

С тех пор бабушка сильно изменилась. Светло-русые волосы, которые в моих детских воспоминаниях выглядели золотистыми, густо тронула седина. Эстер собирала их в аккуратный пучок на затылке, приглаживая выбившиеся пряди так тщательно, что к середине дня они неизменно находили способ освободиться. Морщинки у губ и в уголках глаз стали глубже, а сами глаза — когда-то ярко-голубые — приобрели сероватый оттенок. Иногда мне думалось, что цвет из них понемногу вымыло время. И всё же старой бабушка не выглядела. В ней по-прежнему чувствовалась внутренняя собранность, с которой она делала всё: шила, вела мастерскую, торговалась с поставщиками и каким-то непостижимым образом всегда замечала, когда я пыталась сделать что-нибудь не так.

Я снова взглянула на собственную работу.

Нет.

Оставить это так нельзя. Платье предназначалось дочери госпожи, которая имела достаточно денег, чтобы заметить кривой шов, и уйму свободного времени, чтобы устроить из-за него трагедию.

— Ты закончила? — спросила бабушка.

Я вздрогнула и прикрыла ладонью место преступления.

— Почти.

— Ты говорила «почти» два часа назад. — Эстер подняла голову.

— Теперь гораздо более уверенно. — Я улыбнулась.

Она приспустила очки.

— Работай.

— Уже.

Дождавшись, пока она вернётся к вышивке, я наклонилась ближе.

С мелочами давно научилась справляться без лишних приготовлений. Никаких трав, соли, чаш с водой и прочего, что приходилось прятать от бабушки в самых неожиданных местах. Только прикосновение, пара тихих слов и немного силы.

Я провела пальцами вдоль шва и едва слышно произнесла нужную фразу. Нить отозвалась теплом. Неровная строчка дрогнула и выправилась, стягивая ткань там, где я слишком торопилась, и ослабляя там, где перестаралась. От моего позора не осталось и следа. Я удовлетворённо оценила результат.

Вот теперь другое дело.

Жаль, спросить о чём-то более сложном не у кого. Мелкие заклинания давались легко. Иногда даже слишком. Но стоило взяться за что-нибудь серьёзнее — защиту, поиск, работу с чужим следом, — одного желания уже не хватало. Нужны травы, знаки, правильные слова, иногда кровь. А главное — понимание того, что именно делаешь. У меня его чаще всего не имелось. Можно найти того, кто знает больше.

Наверное.

А заодно сообщить всему Коустхейлу, что внучка Эстер — ведьма. До костра после этого недалеко.

Нет уж. Лучше кривые швы.

— Мелания, — позвала бабушка.

Я моментально отдёрнула руку.

— Что?

Она смотрела на меня поверх ткани.

— Почему ты сидишь и улыбаешься платью?

Я замялась, не сразу сообразив, что ответить.

— Радуюсь результату.

Эстер отложила иглу и махнула мне.

— Ну-ка, покажи.

Вот теперь я пожалела, что не оставила хотя бы одну неровность. Но отступать поздно. Я протянула ей плоды своего не совсем честного труда. Она внимательно осмотрела шов, перевернула край, провела по изнанке.

— Неплохо.

— Неплохо? — переспросила я.

— Для тебя — очень хорошо.

— Спасибо.

— Это похвала, — пояснила она.

— Постарайся в следующий раз сделать её менее оскорбительной.

Уголки её губ дрогнули.

Я поспешно сложила ткань, пока бабушка не задалась вопросом, с чего вдруг мои навыки шитья совершили столь впечатляющий скачок.

Мастерская уже наполнилась утренним светом. За широкими окнами оживала улица: открывались лавки, торговцы выкатывали тележки, где-то ругались из-за места под навесом, а мимо нашего дома одна за другой проезжали повозки. Первый этаж занимала сама мастерская, и всё здесь принадлежало бабушке: рулоны тканей вдоль стен, коробки с лентами, ящики с нитками, манекены в разных стадиях одевания. Некоторые платья стоили столько, что мне становилось страшно даже проходить мимо них с чашкой в руках.

Эстер шила для женщин, которые могли позволить себе не спрашивать цену заранее. В последние годы заказов становилось всё больше, и время от времени обращались дамы, бывавшие при королевском дворе. Именно поэтому бабушка доверяла мне только то, что, по её мнению, я не могла безвозвратно испортить.

Она ошибалась. Просто пока мне везло.

Мы принялись за работу ещё затемно, так что к этому часу успели сделать немало.

— На сегодня хватит, — неожиданно сказала Эстер.

Я подняла голову.

— Уже?

— К вечеру закончу сама. Но мне нужны кое-какие вещи.

Вот теперь всё встало на свои места.

— Я так и знала, что ранняя свобода имеет цену.

— Три катушки шёлковых ниток, — невозмутимо продолжила она. — Кремовые, не белые. В прошлый раз ты принесла белые.

— Они выглядели кремовыми.

— В темноте? — прищурилась бабушка.

Я промолчала.

— Ещё две ленты. Бордовую и золотую. Не жёлтую, Мелания. Золотую.

— Я различаю цвета.

— После истории с нитками у меня появились сомнения.

Я закатила глаза, а бабушка уже взяла небольшой лист и стала записывать всё необходимое.

— И зайди к торговцу тканями. Мне нужен светлый шёлк. Вот этот оттенок. — Она подняла небольшой лоскут. — Покажешь ему. Ничего сама не выбирай.

Я упёрлась кулаками в бока.

— Ты мне совершенно не доверяешь.

Бабушка поправила очки.

— Я доверяю тебе во множестве вещей.

— Назови хотя бы три.

Эстер задумалась.

— Ты хорошо завариваешь чай, — начала перечислять она.

Я загнула палец.

— Это одна.

— Быстро ходишь.

— Восхитительно. — Хлопнула я в ладоши.

— И умеешь считать до трёх, — проговорила она и протянула мне записи. — Поэтому возьми список и иди.

Я рассмеялась и выхватила лист.

— Вернусь до обеда.

— Не торопись. И поешь где-нибудь.

— Хорошо, — пообещала я и чмокнула её в щёку.

Прежде чем отправляться за покупками, стоило переодеться. В том, в чём я помогала, выходить в город совершенно не хотелось. Неспеша поднялась наверх и открыла шкаф.

Выбор, как всегда, занял неприлично много времени. Ожоги после недавней ночи ещё не зажили, и сегодня мне требовалось платье, способное скрыть их от чужих глаз. К счастью, недостатка в нарядах я не испытывала.

Эстер никогда не жалела на меня ни ткани, ни времени, а каждый новый фасон предпочитала сначала испытывать на собственной внучке. По её мнению, ничто не рекламировало мастерицу лучше одежды, вышедшей из-под её рук. Так что мне приходилось мириться с почётной обязанностью разгуливать живой рекламой её мастерской.

Я выбрала светлое платье с тонкой вышивкой по лифу и переоделась. Оно мягко облегало талию и свободно спадало к полу. Эстер вечно ворчала, что на меня уходит подозрительно мало материала, и грозилась однажды начать кормить меня булочками вместо завтрака, обеда и ужина. Я не считала себя настолько худой, но спорить с бабушкой на эту тему давно перестала.

Подошла к зеркалу и собрала светлые волосы, спускавшиеся до талии. Они ложились крупными локонами, которые я обычно оставляла распущенными, но сегодня предстояло провести полдня среди торговых рядов, поэтому часть прядей закрепила на затылке. Придирчиво оглядела отражение: невысокая худенькая девушка с бледной кожей и голубыми глазами. Мне уже двадцать один, и я вполне привыкла к своей внешности, но всё же иногда находила в ней черты, которые не могла назвать своими. Мамины или папины — я уже не помнила.

Последней я надела подвеску, лежавшую на столике возле кровати. По привычке отвела камень назад и спрятала под воротом, оставив на виду лишь тонкую цепочку. Она сопровождала меня столько, сколько я себя помнила, как и мамино предупреждение никому её не показывать. Спустя годы я всё так же свято соблюдала этот наказ.

Спустившись, попрощалась с бабушкой и вышла на улицу. Такое хорошее утро совсем не хотелось проводить между прилавками в одиночестве. Солнце уже поднялось над крышами, но жара ещё не добралась до каменных улиц. Из открытых окон доносились голоса, где-то звенела посуда, торговцы перекрикивали друг друга, зазывая первых покупателей.

Я развернула список.

Нитки. Ленты. Шёлк. Ещё несколько мелочей, которые Эстер дописала таким почерком, что последнюю строчку я смогла прочитать только с третьей попытки. Предстояло обойти половину торговых рядов. В одиночку. Я прошла ещё несколько шагов и остановилась.

Нет.

Если мне суждено потратить утро на поиски правильного оттенка золотой ленты, страдать одной я не собираюсь.

Розали.

Я свернула с дороги к рынку и направилась в противоположную сторону. Пекарня её родителей находилась неподалёку от нашей мастерской, и добраться туда я могла с закрытыми глазами. По мере приближения запах свежего хлеба становился всё отчётливее.

Колокольчик над дверью звякнул, едва я вошла. Внутри царило привычное утреннее безумие. На деревянных полках лежали круглые буханки с хрустящей коркой, длинные батоны, пироги и ещё горячие булочки. За прилавком Луиза складывала выпечку в корзину для покупательницы. Тёмные волосы она, как всегда, собрала на затылке. На светлом переднике темнело пятно от ягодной начинки.

Из-за двери, ведущей к печам, донёсся голос Уолтера.

— Если это опять за пирогами, скажи, что следующие будут через полчаса!

Луиза заметила меня и улыбнулась.

— Это Мелания.

Тут же показался Уолтер — невысокий, крепкий и располневший за годы работы. Круглое лицо раскраснелось от жара, на щеке белела мука, а рукава рубашки — закатаны до локтей. Луиза утверждала, что причиной его лишнего веса служила привычка пробовать каждую новую выпечку прежде, чем выставлять её на прилавок. Сам Уолтер называл это ответственным отношением к работе.

— Тогда пирог найдётся, — сказал он, протирая ладони.

— А для остальных нет?

— Остальные платят.

— Уолтер! — возмутилась Луиза.

— Что? — развёл он руками. — Девочка совсем тощая.

— Я не тощая, — пробубнила я, вспоминая бабушку.

— Вот видишь? Уже спорит. — Он неловко развернулся, с трудом протискиваясь между узкими проходами. — Значит, голодная.

Уолтер исчез и вскоре вернулся.

— Держи. — Он протянул мне ароматную сдобу с корицей и ванилью.

Я взяла её.

— Вообще-то я пришла за Розали.

— Получишь и булочку, и Розали. Мы сегодня щедрые.

Луиза покачала головой.

— Продолжишь угощать всех знакомых — скоро станешь очень щедрым нищим.

— Мелания не «все знакомые».

И это так. Я знала их почти всю жизнь. Когда мы с Эстер только поселились здесь, Розали первой решила, что мне необходима подруга, и моего согласия по этому поводу не спрашивала. Месяца два спустя я уже проводила в их доме столько времени, что Луиза перестала интересоваться, останусь ли я на ужин, и молча ставила на стол лишнюю тарелку.

Я откусила кусочек.

Вкусно.

— Если вы когда-нибудь разоритесь, виновата буду я.

— Наконец-то призналась, — отозвалась Луиза.

— А где Розали?

Она кивнула в сторону подсобки.

— Помогает с тестом.

Я сочувственно поморщилась.

— Значит, я пришла вовремя.

— Даже не думай, — возразила Луиза, перестав раскладывать батоны.

Вообще она всегда относилась ко мне с теплом, а её мелкие препирательства я никогда не принимала всерьёз. Луиза обращалась со мной так же, как с родной дочерью, поэтому к её ворчанию я привыкла.

— Мне очень нужна её помощь, — настаивала я.

Уолтер принёс мне стакан горячего чая.

— Для чего?

Я достала список Эстер.

— Спасти меня от мучительной смерти среди лент и шёлковых ниток.

— Уважительная причина, — одобрительно хмыкнул он.

— Не поощряй их, — возразила Луиза.

В этот момент дверь распахнулась, и появилась Розали. На кончике её носа красовалось пятнышко муки, а выражение лица говорило о том, что утреннюю работу в семейной пекарне она уже возненавидела.

Розали — чуть выше меня, среднего роста, стройная, с тёплой смуглой кожей и большими карими глазами. Прямые тёмно-каштановые волосы доходили до лопаток, но распущенными она носила их редко, предпочитая собирать в косу или закручивать на затылке. Сегодня причёска слегка растрепалась, а выбившиеся у висков пряди намекали, что утро выдалось жарким.