Суперворовки: Загар, Обман и Бриллианты

Элли Ван Хаутен

Суперворовки: Загар, Обман и Бриллианты

Элли Ван Хаутен

Суперворовки: Загар, обман и бриллианты

Вторая книга

Глава первая

Первое, что я сделала, получив право на новую жизнь, — засунула рукав в работающий тостер.

Не целиком. Я всё-таки успела кое-чему научиться. Например, при виде дыма больше не говорила, что это ароматическая свеча.

— Пэм, — сказала Дженни.

— Уже достаю.

— Сначала выключи.

Я выключила. Из тостера вылез хлеб, похожий на улику после пожара, а из меня — очень скромный набор выражений для человека, которого только что попыталась сожрать бытовая техника.

Дженни отодвинула мою тарелку.

— Этот выбрось.

— У него просто трудное детство.

— У тебя тоже. Но тебя я в тостер не засовываю.

Я посмотрела на неё.

Она посмотрела на рукав.

На ткани осталось светло-коричневое пятно. У всех нормальных женщин есть одежда для дома, для работы и для отдыха. У меня — одежда до происшествия и после. Эта кофта перешла во вторую категорию ещё до завтрака.

Был четверг. С моего развода прошло шесть недель, и за всё это время никто ни разу не потребовал, чтобы я изображала беременную. На верхней полке шкафа лежала большая застёгнутая сумка. В ней спокойно старел живот, который успел прожить более насыщенную жизнь, чем некоторые мои органы.

Иногда я проверяла, не завёлся ли там кто-нибудь. Всё-таки мы с Дженни умели из любой вещи сделать жильё для проблем.

Теперь главным жильцом нашей кухни стал ноутбук.

Дженни открывала его ещё до кофе. Смотрела помещения для магазина, считала аренду, писала поставщикам. Родительские продуктовые магазины существовали прекрасно и без её вмешательства, но подруга хотела свой. И, судя по количеству открытых вкладок, хотела сразу в двадцати семи местах.

Я положила рядом с её рукой нормальный тост.

— Куда сегодня переселяются твои дорогие резиновые жители?

— Никуда. Я отказалась от помещения на Хилл-лейн.

— Там ведь было большое окно.

— И маленький пункт в договоре, по которому ремонт крыши оплачивала я.

— Крышу можно продавать отдельно. Объяснить покупателю, что это очень масштабная игрушка.

Дженни закрыла вкладку.

— Ты сегодня у Мэгги?

— В десять. Она нашла коробку с ёлочными украшениями.

— Уже?

— Она их не нашла к празднику. Сейчас мы выясним, где были последние три года. Возможно, работали на государство.

Подруга улыбнулась, но так, словно оставила для улыбки только полпроцента от утреннего бюджета.

Я села напротив.

— Что?

— Ничего.

— Ты сказала «ничего» лицом бухгалтера, который только что нашёл в кассе мой палец.

Она потёрла переносицу.

— Я устала выбирать.

Я впервые слышала, чтобы она устала выбирать.

На холодильнике висела фотография моря. Её прислали вместе с рекламой курорта. Я прикрепила картинку магнитом, потому что на ней было много синего, а на нашем холодильнике — много моих записок про сыр.

Дженни повернула голову.

— Поехали.

Я проследила за её взглядом.

— За сыром? Там ещё есть.

— На море.

— Сейчас?

— Через неделю. Или через десять дней. Я посмотрю билеты.

Я перестала жевать.

Это неприятное ощущение. Будто организм понимает: сейчас у него начнётся новая работа, и даже хлеб старается не мешать.

— Ты предлагаешь отпуск?

— Да.

— Нам?

— Пэм, если бы я предлагала отпуск тостеру, я бы смотрела на него.

— Он тоже пережил тяжёлое утро.

Дженни повернула ко мне ноутбук.

На экране был отель, перед которым кто-то, видимо, вылил весь мировой запас бассейнов. Белые террасы спускались к бухте, между ними росли пальмы, а по дорожке шла женщина в длинном платье, ни разу не задевшая ступню подолом. Естественно, фотография была постановочной. Так не ходят без помощи медицинского персонала.

Отель назывался «Лазурная корона».

Я прочитала название вслух.

— Звучит как заболевание монарха.

— Посмотри номера.

— Мне уже страшно смотреть цену.

— Сначала номера.

В номере была кровать такого размера, что на одной половине можно спать, а на другой — начать отдельную семью и не заметить. Балкон смотрел на море. В ванной лежало пять свёрнутых полотенец. На нашем полотенце иногда сушилась моя рабочая футболка, и оно выглядело как обессиленный заложник.

— Это точно не картинка из журнала для людей, которым разрешено жить?

— Семь ночей. Завтраки и ужины включены. Есть обычные номера. Нам не нужна вилла.

— Я думала, вилла идёт к полотенцам.

Она открыла календарь.

Отдохнуть мне хотелось. Так хотелось, что я даже не стала сразу перечислять причины, по которым ничего не получится.

Часть полученных за комбинацию денег ещё лежала на моём счёте. Но у этой части появились соседи: расходы на адвоката, возмещение по вазе, ежедневные платежи за мою новую, чудовищно прожорливую порядочность. Я делила домашние траты с Дженни и понемногу откладывала зарплату. Слово «зарплата» до сих пор нравилось мне больше, когда его произносили перед переводом.

У Мэгги я работала дважды в неделю. В ресторане брала короткие смены у Луизы. Никто не обещал построить мне дворец за правильное поведение. Я была взрослая женщина с контейнером для обеда и мозолью от перчаток.

— Я не могу просто исчезнуть, — сказала я.

— Ты можешь заранее договориться.

— А если им понадобится разобрать всё именно в эти дни?

— Тогда выберем другие.

Дженни сказала это спокойно. Без напоминания, что ещё недавно я могла исчезнуть с чужой сумкой за полторы секунды.

От этого стало труднее спорить.

Я взяла хлеб.

— Сколько?

Она показала.

Я опустила хлеб.

— Мы покупаем номер или отель целиком?

— Это на двоих. С перелётом и трансфером. Есть ещё один вариант, дешевле, но там ремонт возле пляжа.

— Я умею отдыхать возле ремонта. У меня для этого знакомый мужчина есть.

При упоминании Джошуа подруга улыбнулась уже нормально.

Мы встречались. Иногда пили кофе, иногда гуляли, однажды сходили в кино, где я почти два часа сидела смирно и всего один раз пролила на себя напиток. Для меня это считалось романтическим достижением. Джошуа не пытался ускорить события, а я старалась не заполнять каждую паузу подробностями своего морального восстановления.

Особенно когда под ногтем ещё вчерашняя краска.

— Ты ему сказала? — спросила Дженни.

— Что он умеет ремонтировать отдых?

— Что хочешь уехать.

— Я ещё минуту назад сама не знала.

— Тогда узнавай быстрее. Мне хочется смотреть на что-нибудь, что не надо измерять.

Она снова открыла море.

Я вдруг заметила, как близко придвинула к себе экран. Будто можно было согреться от фотографии.

— Мы действительно просто поедем? — спросила я.

— Да.

— Без поручений, родственников и шкафов?

— Если там будет шкаф, ты можешь им пользоваться по назначению.

— Мне непривычно.

— Научишься.

Я посмотрела на обгоревший рукав.

Для начала следовало научиться пользоваться тостером по назначению. Но море выглядело гораздо убедительнее.

К вечеру отпуск стал настоящим.

Не море. Пока ещё всё это состояло из согласованных смен, электронных писем и цифр, после которых мой банковский счёт заметно похудел. Мне бы такой способ.

Луиза сказала, что подменит меня через свою знакомую, если я закрою две смены до отъезда. Мэгги попросила не бросать коробку с украшениями посреди коридора. Она вообще относилась к моему отсутствию гораздо спокойнее, чем я. Возможно, видела в этом возможность наконец остаться наедине с собственными вещами.

— Семь дней? — уточнила она, переворачивая прозрачный шар с маленьким домиком внутри.

— Семь ночей. Дни, видимо, дают бесплатно.

— Передай Дженни, пусть не оставляет тебя возле стеклянных столов.

— Вы произносите это как рабочую характеристику.

— Я могла бы написать.

Я помогла ей поставить коробку на нижнюю полку. Из кармана моего фартука торчала ёлочная лошадь. Мэгги указала на неё.

— Эта тоже туда.

— Я думала, она уже выбрала новую хозяйку.

— Сначала спроси.

Я вынула лошадь, отдала и совершенно не почувствовала себя героиней. Просто человеком, которому напомнили про карман. Это было даже приятно.

На обратном пути я встретилась с Джошуа у пекарни. Он пришёл после работы с белой полоской пыли на рукаве. Я сообщила, что теперь мы можем появляться вместе: мой гардероб весь такой.

Мы купили кофе, каждый себе. Я рассказала о поездке, показала бухту на фотографии. Он не спросил, с какими мужчинами собираюсь знакомиться, не предложил ехать вместо Дженни. Пришлось пить кофе как нормальному человеку.

— Будешь присылать фотографии? — спросил он.

— Если на них будет что-то, кроме моего колена.

— Колено тоже подойдёт.

Я отвела глаза.

В пекарне мужчина за соседним столом разрезал булочку ножом. Так тщательно, словно собирался передать обе половины по завещанию. Я с завистью смотрела на его контроль над жизнью.

— Что? — спросил Джошуа.

— Ничего. Просто я не привыкла, что можно уехать и потом вернуться туда же.

Он некоторое время молчал.

— Ты же вернёшься.

— Да.

— Тогда увидимся после.

Очень простая фраза.

Я почувствовала, как у меня напряглось горло. Внутри сидела маленькая голодная дура, которая ожидала, что за любое хорошее предложение сейчас попросят расписаться кровью. Её пришлось успокоить булочкой.

Мы прошлись до перекрёстка. Он рассказал про заказчика, который хотел перенести раковину, не меняя труб. Я сказала, что сама всю жизнь пыталась примерно это сделать.

На прощание Джошуа поцеловал меня. Недолго, без свидетелей из нашей семейной истории, если не считать моего браслета, который снова зацепился за его рукав.

— Простите, — сказала я браслету. — Вы слишком быстро знакомитесь.

Джошуа осторожно освободил застёжку.

Папа починил её хорошо. Но аксессуар всё равно решил, что моей личной жизни нужен дополнительный крючок.

Дома Дженни уже ждала с бронью.

— Осталось подтвердить.

— Я согласна.

Она подняла голову.

— Правда?

— Нет, я просто тренируюсь произносить эту фразу до следующего замужества.

— Пэм.

— Правда. Подтверждай.

Она нажала кнопку.

Так выглядело начало приключения двух взрослых женщин, которые честно заплатили за собственные неприятности.

Об этом, конечно, в подтверждении не писали.

Там было: «Благодарим за выбор».

За три дня до вылета я поняла, почему богатые люди часто кажутся спокойными. У них есть кто-то, кто собирает чемоданы.

Мне никто не помогал, потому что Дженни уже помогала второй час и потеряла право называться «никто» после того, как извлекла из моей обуви два старых ресторанных чека и кусок салфетки.

— Зачем тебе это? — спросила она.

— Я не собиралась брать. Оно жило там раньше меня.

— Здесь чек на кофе.

— Значит, успело поработать.

Чемодан лежал на полу с таким видом, словно его вскрыли для установления причины смерти.

Я решила взять всё, что было достаточно приличным. Поэтому он наполнился быстро, хотя вещей оказалось мало: половину места заняли мои надежды, вторую — обувь, в которой эти надежды уже ломали ноги.

— Каблуки не бери, — сказала Дженни.

— Это хорошие туфли.

— У одной отклеивается подошва.

— Там не видно, если правильно наступать.

— Ты неправильно наступаешь даже босиком.

Я забрала туфли у неё из рук и поставила рядом со шкафом.

Подруга подняла лёгкое светлое платье, которое я купила на честно заработанные деньги. Оно было красивым, но очень требовательным к тому, что носило внутри.

Я примерила его вчера. В зеркале возникла женщина, готовая пойти на праздник и немедленно потребовать отдельный стул.

— Это возьми, — сказала Дженни.

— В нём нельзя есть после шести.

— Оно не знает времени.

— Зато знает мои рёбра.

Она положила платье ровно.

Я села на кровать.

В дверях стояла сумка с животом. Мы достали её с полки, чтобы добраться до моей дорожной сумки, а теперь накладка молча присутствовала при сборе.

Я смотрела на молнию.

Дженни тоже.

— Нет, — сказала она.

— Я ещё ничего не говорила.

— У тебя лицо.

— Оно всегда со мной.

— Пэм, не берём.

Я подняла ладони.

— Я и не собиралась. Просто странно. Раньше без него я из дома почти не выходила. Теперь он не нужен даже в аэропорту.

Дженни некоторое время молчала.

Потом взяла сумку и вернула на верхнюю полку.

— Пусть побудет дома.

— Ты говоришь как мать подростка.

— Этот подросток достаточно гулял.

Мы засмеялись.

Я действительно не собиралась брать накладку. Её отсутствие стало таким же пунктом списка, как паспорт и зарядка. Только остальные пункты я проверяла руками, а этот — глазами.

Мама привезла мне тонкую шляпу. Сразу предупредила: от солнца. Иначе я могла принять её за неудачный таз.

Она приехала просто увидеть меня перед поездкой. Папа ждал в машине. Мы обе немного помолчали, привыкая к встрече, из которой не обязательно делать трудный разговор.

Мама посмотрела на платье. Я напряглась.

— Хороший цвет, — сказала она.

Я выдохнула. Не всё, что кажется будущей бедой, обязательно ею становится.

После её отъезда Дженни открыла свою косметичку.

— Нам понадобится солнцезащитный крем.

— Я взяла.

— Где?

Я показала тюбик.

Она прочитала.

— Это после загара.

— Значит, на шаг впереди.

Дженни отправилась в ванную за нормальным средством.

Я снова залезла в чемодан и вынула маленькую коробочку с подаренной мамой булавкой. Я положила её туда утром, чтобы было что надеть вечером. Теперь смотрела на тёмный камень и понимала, что отпуск не должен стать экзаменом для семейного украшения.

Старая застёжка требовала ремонта. Мама предупредила. Я до сих пор не отнесла её мастеру, потому что у меня и без того было множество вещей, которым хотелось получить отдельную профессию.

— Эту оставлю, — сказала я, когда подруга вернулась.

— Боишься потерять?

— Я умею терять даже вещи, которые лежат.

Положила коробочку в ящик. Браслет решила носить: с ним было надёжнее, и я уже привыкла ощущать на запястье его вес.

Дженни присела на корточки возле чемодана и протянула мне две тонкие бумажные бирки.

— Имя, телефон. На обе сумки.

— Чтобы вернуть меня, если потеряюсь?

— Тебя легче найти по звуку.

Я написала фамилию.

Памела Честерфилд.

Без чужих имён. Без выдуманной сотрудницы агентства. Без будущего младенца, которому я когда-то подбирала характер в зависимости от ситуации.

Так было даже скучно.

Я показала подруге бирку.

— Смотри. Впервые оформляю документ на собственную сумку.

— Главное, чтобы она прилетела туда же, куда мы.

— Не надо сразу требовать от семьи идеального.

Дженни засмеялась и застегнула чемодан.

Молния сошлась.

Это следовало отметить отдельным сертификатом.

В день вылета чемодан попытался остаться дома.

Не в знак протеста. Колесо зацепилось за коврик у двери, я потянула сильнее, коврик пошёл следом, а Дженни стояла на лестнице и наблюдала, как я вывожу на прогулку кусок интерьера.

— Ты можешь просто поднять.

— Я заплатила за колёса. Они должны отрабатывать.

Она вернулась, освободила коврик и подняла чемодан за боковую ручку.

Я взяла свою сумку и оглянулась.

На столе лежали две чашки. Окно было закрыто. Тостер мы выключили из розетки. Я проверила дважды, потому что в последние дни у нас установились отношения на грани покушения.

Дом выглядел обычным.

— Пэм, — позвала Дженни.

— Иду.

Закрывая дверь, я вдруг испугалась, что вернусь и всё снова будет иначе. Так уже случалось. Уезжаешь от родителей, думая, что они станут ждать, приезжаешь — на месте детства живёт чей-то дорогой забор.

Теперь за дверью были мои вещи. Дженни. Нормальная работа, которая не исчезнет, если никто не принесёт новую вазу.

Я повернула ключ и положила его в отдельный карман.

Очень хотелось проверить ещё раз.

Но подруга уже вызвала лифт.

В машине нас встретил водитель с таким бодрым голосом, что мой организм немедленно заподозрил доплату.

— В отпуск?

— Нет, — сказала я. — На плановое обслуживание.

Он засмеялся. Дженни назвала терминал.

Я сидела, прижимая сумку к коленям, и пыталась понять, куда девать руки человеку, которому не нужно постоянно поправлять ремень живота.

Оказалось, ими можно держать кофе.

Кофе я купила в аэропорту, и первые пять минут всё шло прекрасно. Потом стакан попытался утечь через крышку. Я остановила его ладонью и получила ожог, который был слишком маленьким для героизма, но достаточно большим, чтобы страдать.

— Я уже начала отдыхать, — сообщила я Дженни.

— Вытри.

Она дала салфетку.

На стойке у меня спросили, сама ли я собирала сумку.

— Под наблюдением, — честно ответила я.

Дженни закрыла глаза.

— Да. Собственные вещи, — уточнила я и почувствовала, что объяснение становится хуже.

Дженни положила мой паспорт на стойку.

Сотрудница улыбнулась и попросила поставить чемодан на ленту.

Он весил меньше разрешённого.

Я едва не заплакала от счастья. Хотелось, чтобы кто-нибудь ещё взвесил меня и тоже сказал: «Проходите, всё в порядке».

Бирка прилепилась к ручке. Чемодан уехал, не попрощавшись. На досмотре я сняла шляпу, ремень и браслет. Положила в лоток. Следом туда отправился пакет с бутербродом.

— Еду отдельно, — сказал сотрудник.

— Мы с ней связаны.

Он указал на соседний лоток.

Я разделила семью.

Когда прошла рамку, Дженни уже собирала вещи. У меня из сумки торчала зарядка, похожая на вынутый нерв.

— Пэм, твой браслет.

Я вернулась к лотку.

Рядом стояла молодая женщина в бежевом жакете. У неё была узкая сумка, аккуратная папка и такое лицо, словно даже её неприятности подписывали договор заранее. Она протягивала сотруднику маленький прозрачный пакет.

— Здесь всё, что было в карманах?

— Здесь всё, что у меня осталось от надежды быстро пройти, — сказала она.

Я засмеялась.

Женщина обернулась.

— Зарядку не забудьте.

— Это у меня хвост. Я с ним всегда.

Она улыбнулась и пошла дальше.

У выхода к рейсу оказалась та же женщина. Она сидела у окна и писала на телефоне. Вблизи я заметила, что волосы у неё темнее моих, а над верхней губой маленькая родинка. Походить на меня ей мешало всё остальное: прямая спина, спокойные руки и отсутствие кофе на штанах.

Дженни купила воду.

Я купила булочку, потому что бутерброд уже пережил слишком много самостоятельности.

Мы сели напротив экрана.

— Никаких дел, — сказала подруга.

— Я согласна.

— Никаких подработок.

— Даже если мне предложат мыть миллион?

Она посмотрела на меня.

— Шучу. Молчу. Ем.

— И не рассказываем случайным людям всю свою жизнь.

— Они могут не успеть на рейс.

— Пэм.

Я кивнула.

На самом деле это было хорошее правило. Всё-таки я знала, как легко чужая любезность становится входной дверью. Но в аэропорту вокруг нас были обычные люди, уставшие ещё до поездки. Никто не хотел моих секретов. Всем требовались розетки.

Женщина в жакете пересела к нам: возле её кресла не работала розетка. Она представилась Норой Вейл. Мы тоже назвали имена. Нора летела на Сан-Марель по работе, помогать с частным мероприятием, и очень надеялась успеть отдохнуть. Пока её телефон думал иначе.

На экране началась посадка. Она отключила телефон, убрала папку и проверила узкий карман сумки. Потом ещё раз, осторожно, будто там лежало что-то хрупкое.

— Работа уже волнуется, — пояснила она, заметив мой взгляд.

Я понимала работу, которая волнуется. Моя обычно начинала звонить, если я опаздывала на семь минут.

Нора ушла первой. Её посадочный был в бумажном чехле, и я вдруг почувствовала, что тоже хочу бумажный чехол. Хотя ещё неделю назад могла считать это предметом для людей, которые покупают отдельную одежду своим документам.

— Ты не сказала про развод, — заметила Дженни.

— Дай ей дойти до самолёта. Она заслужила шанс.

Подруга сунула мне в руку паспорт.

— Держи. Наш выход.

Я поднялась и придавила булочку сумкой.

Если бы свежесть еды проверяли на границе, нас бы никуда не пустили.

В самолёте мне досталось место возле окна. Я радовалась, пока не выяснилось, что для выхода нужно переместить двух человек и свою совесть.

Дженни сидела посередине. У прохода устроился мужчина в рубашке с крошечными якорями. Вся его верхняя половина выглядела как порт. Он сразу достал маску для сна и сказал, что попросит нас разбудить его перед едой.

— Вы уверены? — спросила я. — Я могу не выдержать до вашего пробуждения.

Он посмотрел на булочку у меня в руке и засмеялся.

— Не забудете.

Мы пристегнулись.

Я давно летала, но всё равно не доверяла ремню, который должен был удержать человека от встречи с небом. Он выглядел менее надёжным, чем мой старый пояс для накладки. Правда, тот пережил казино, а об этом ремне я ничего не знала.

Дженни облокотилась на кресло.

Впервые за последние дни она не смотрела в экран.

— Не проверяешь помещение? — спросила я.

— Выключила.

— Совсем?

— До посадки.

— Я горжусь твоим маленьким сроком.

Она улыбнулась и закрыла глаза.

Когда самолёт пошёл по полосе, я сжала подлокотник.

Мужчина в якорях уже спал. Я позавидовала.

На взлёте из моего рта вырвался звук, который можно было принять за тихую молитву, если не знать слов.

Дженни открыла один глаз.

— Всё нормально.

— Я вижу. Земля просто почему-то удаляется.

Внизу город превращался в маленькие квадраты. Дороги были тонкими, чужие неприятности — совсем невидимыми. Если бы можно было жить на этой высоте, я бы лучше относилась к людям. Никто не наступал мне на ноги и не объяснял, что я должна с ними сделать.

Дженни снова закрыла глаза.

Через некоторое время я услышала, как она тихо выдохнула, и повернулась.

Подруга спала.

С открытым ртом. Очень маленьким, приличным, но открытым. Я почувствовала нежность такого масштаба, что даже не сфотографировала. В мире, где тебе постоянно надо быть собранной, возможность спать некрасиво должна считаться отдельной услугой.

Телефон молчал. Я достала его, написала в заметках: «Мы летим. Дженни спит. Я пока держусь за самолёт» — и убрала до посадки.

Принесли еду.

Я толкнула мужчину в якорях.

Он мгновенно проснулся.

— Уже?

— Да. Я дала вам честный шанс.

Он поблагодарил.

Дженни ещё спала, и я спросила у стюардессы, можно ли оставить её поднос на минуту. Та ответила, что подойдёт позже.

Я стала есть.

Всё было маленьким. Хлеб. Масло. Пластиковая вилка. Как будто перед вылетом у пассажиров временно уменьшали внутренние органы, но меня забыли включить в список.

Когда я открыла пакет с салфеткой, уголок вилки зацепил крышку стакана. Вода пошла мне на колени.

Мужчина быстро поднял свой поднос.

Дженни проснулась.

— Что?

— Я познакомилась с климатом заранее.

Она потрогала мокрое пятно и вздохнула.

Стюардесса принесла ещё салфетки. Я извинилась. Убрала сама. Ни разу не сказала, что у меня ребёнок толкнулся, и испытала странную гордость за такую нелепую вещь.

Подруга получила еду.

Мы сидели над маленькими коробочками и смотрели, как солнце ложится на верх облаков.

— Знаешь, — сказала Дженни, — я хотела этого ещё раньше.

— Чего?

— Уехать с тобой. Куда-нибудь, где нас никто не знает.

— Очень практичное требование.

— Я серьёзно.

Я положила вилку.

Она покрутила крышку бутылки.

— Когда мы были маленькими, я представляла, что мы станем взрослыми и будем сами решать. Поедем на неделю. Выберем гостиницу. Будем лежать у моря, а потом рассказывать, как нам надоело.

— Море должно серьёзно постараться, чтобы мне надоесть.

— Тогда ты уехала. И всё как-то…

Она не закончила.

Я знала, что было дальше. Пять лет. Мои редкие сообщения, её нормальные ответы, которые я воспринимала как доказательство, что без меня всё прекрасно. Иногда людям достаточно не услышать чужой жалобы, чтобы вообразить чужое счастье.

— Теперь едем, — сказала я.

— Да.

— И я уже несу отпуску первые убытки.