Леди Алхимик. Аромат предательства

Лилиана не хихикала. Она слушала. У неё были учителя — седой профессор Отто Вельдт, который объяснял законы природы так, будто рассказывал сказки, и первая женщина-химик в Алдорийской империи, мадам Эллоиза Курье, которая вела у них курс. Женщина с усталыми глазами и руками в пятнах от реактивов. Но Лилиана видела другое: женщину, которая познавала законы мира сама и не боялась открывать их другим.

Мадам Курье говорила: «Мир состоит из веществ. Вещества подчиняются законам. Если ты знаешь эти законы — ты можешь познать мир».

Лилиана запоминала. Всё. Формулы, реакции, свойства элементов. Она не знала, зачем ей это. Но это было её. Только её. Здесь, в этой лаборатории куда другие курсистки почти не ходили она была собой. Ей не нужно было учится чтобы выжить, она училась для себя, чтобы лучше понимать этот мир и себя в этом мире.

Но все хорошее когда-нибудь заканчивается. Два года пролетели незаметно.

Она закончила курсы с отличием. Единственная. Остальные девушки получили дипломы и мужей. Лилиана получила знания. И чувство, что она — не просто будущая жена, мать, хозяйка, а что-то ещё.

Через полгода после окончания курсов она вышла замуж.

Вечером она сидела в гостиной. Газовые бра на стенах горели ровно, отбрасывая тёплые пятна света на обои — тёмно-зелёные, с золотым тиснением, выцветшим от времени. Люстра под потолком — тяжёлая, бронзовая, с хрустальными подвесками — тоже горела, но приглушённо: миссис Прентис знала, что хозяйка не любит яркий свет. Газ шипел. Часы тикали. Прозвучал десятый удар. Одиннадцатый. Полночь.

Он снова не пришёл.

Она поднялась. Прошла в его кабинет. Там горел только один газовый рожок — над столом, прикрученный до синевы. На столе лежал конверт из Хизердейла и тот другой. Он казался ей той самой змеей, что была изображена на сургуче. Она взяла его. Долго смотрела на печать. Запах черной орхидеи почти выветрился. Потом положила обратно. Не вскрыла. Не имела права.

Она вернулась в свою спальню. Прикрутила газ. Легла. Закрыла глаза. Крачки замолчали. Дом спал.

Она тоже.

Глава 2. Слухи и поздний ужин

Благотворительный вечер в пользу приюта Святой Урсулы проходил в доме графини Морвен, в Верхнем ярусе, на улице, которую газовые фонари освещали так ярко, что казалось, будто здесь никогда не бывает ночи. Лорд Уинтертон поручил столь важное мероприятие своей старой знакомой. Леди Морген была безупречно чопорной дамой. Вдовой прославленного генерала почившего героем в битве при Каррагане. От него вдове досталось солидное состояние, медные рудники и огромный дом в котором она с большим удовольствием принимала достопочтенных леди и джентльменов.

Лилиана приехала одна. Альдрик должен был приехать позже — у него были дела, — но она уже знала, что он не приедет. Дела всегда побеждали. Благотворительные приемы её муж не считал важными мероприятиями и крайне редко сопровождал на них супругу.

Она вошла в залу, где пахло воском, пудрой и дорогими духами. Газовые люстры горели ровно, отбрасывая свет на дам в шёлковых платьях и кавалеров в чёрных фраках. Слуги разносили шампанское в хрустальных бокалах. На столах стояли легкие закуски и шикарные ледяные скульптуры. Играл струнный квартет — тихо, ненавязчиво, как фон для разговоров, которые были важнее музыки. Танцы сегодня не планировались. Значит сплетен будет еще больше.

Лилиана вздохнула, она знала здесь почти всех. Она была маркизой Хизердейл — женой главы Тайной Канцелярии, женщиной, чьё имя произносили с уважением, смешанным с опаской. Её приглашали на все приёмы, её мнение выслушивали, её улыбку искали. Но она знала цену этой популярности. Её любили не за неё. Её любили за него.

Она прошла через залу, кивая знакомым, обмениваясь вежливыми фразами. Леди Морвен, хозяйка вечера, поприветствовала её с преувеличенной любезностью:

— Маркиза! Как я рада вас видеть. Ваш муж так занят в последнее время. Мы его совсем не видим, — попеняла она Лилиане, но не забыла присесть в реверансе положенном ей по статусу.

— Дела империи, — ответила Лилиана с улыбкой, которая давно стала её второй натурой. — Вы знаете, как это бывает.

— О да, — леди Морвен понимающе кивнула, но в её глазах мелькнуло что-то — любопытство, может быть, злорадство. — Дела империи. Империя не может ждать. Разумеется.

Лилиана отошла. Она знала этот взгляд. Она видела его всё чаще в последние месяцы. Дамы, которые ещё год назад искали её общества, теперь смотрели на неё с той особой жалостью, которую испытывают к женщинам, чьи мужья охладели. Лилиана не была слепой. Она видела, как они перешёптываются за её спиной.

Она нашла укромное место у окна — не слишком далеко от общества, но и не в центре. Отсюда она могла наблюдать. Это было её привычкой — наблюдать. В детстве, в доме тётки, она научилась быть незаметной, чтобы лишний раз не досаждать. В браке это умение пригодилось.

Она смотрела на залу — на дам в шелках и бархате, на кавалеров с бокалами, на слуг с подносами. Все они играли свои роли. Лилиана играла свою. Она была женой главы Тайной Канцелярии — и играла эту роль безупречно.

За её спиной, у стены, стояли две дамы. Лилиана не обернулась — она знала их по голосам. Леди Кэтрин Холт, еще одна вдова с острым языком, и леди Миранда Стэнфорд, жена банкира, которая всегда узнавала все сплетни первой.

— Вы слышали? — голос леди Стэнфорд был приглушён, но отчётлив. — Говорят, маркиз совсем потерял голову из-за этой корвейнки.

Лилиана замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Она не обернулась. Не изменила выражения лица. Но её пальцы, державшие бокал, побелели.

— Какой ужас, — тихо ответила леди Холт с притворным сочувствием. — А бедная маркиза? Она, кажется, ничего не замечает.

— Она всегда была слишком тихой и высокомерной. Может, это к лучшему. По крайней мере, не устраивает сцен. Возможно она знает. Вы же помните кто она и откуда? Он буквально подобрал её чуть ли не в Нижнем ярусе. Что ей бедняжке делать? А он же красавец. Помните ему прочили дочь канцлера.

— Изабеллу? Скажете тоже, милая! Кому ее только не прочили, а так и сидит незамужняя. Скоро станет старой девой, ведь ей уже девятнадцать! Вы и правда думаете, что маркиза знает?

— А то как же. Маркиз же выводит эту дамочку в свет. Вы видели как они танцевали на приеме у Уинтертона? Она прижималась к нему как кошка, а потом они оба куда-то исчезли.

— А эта корвейнка — кто она? Говорят, вдова. Говорят, красавица.

— О, она не просто красавица. Она из тех, кто знает, чего хочет и умеет это получить. Мужчины от таких теряют голову. Говорят она бежала из своей страны. То ли от ревнивого любовника, говорят что это сам наследный принц Корвейна, то ли от происков их тайной канцелярии.

Лилиана слушала. Она не двигалась. Она дышала ровно, глубоко, как учили её гувернантки — держать спину прямой, не показывать эмоций. Но внутри что-то сжималось. Что-то тёмное, холодное, тяжёлое поднималось в груди.

«Корвейнка». Так в Вейлмаре называли женщин из Корвейна — враждебной империи на востоке. Корвейн и Алдория враждовали столетиями. И если верить сплетням, её муж потерял голову из-за женщины бежавшей из вражеского государства?

Она знала, что корвейнки красивы своей особенной экзотической красотой.

Она не верила. Не хотела верить. Альдрик был холоден, отстранён, но он был честен. Он всегда был с ней честен. Это было частью сделки. Он обещал быть хорошим мужем. Разве нет?

Она вспомнила записки. Допоздна. Не жди. Пустая спальня через коридор. Холодная постель.

«Может, я не так поняла», — подумала она. «Может, это просто сплетни. Свет всегда преувеличивает».

Почему она это услышала именно сейчас? Или она услышала это слишком поздно?

Тут она вспомнила про письмо, что лежало в кабинете её мужа и пахло черной орхидеей. Могла ли это быть она? Или она себе все придумала?

Она допила шампанское. Поставила бокал на поднос проходящего слуги. И осталась стоять у окна, глядя на улицу, где продолжалась жизнь. Не смотря на позднее время город суетился, столица не спала: экипажи стучали колесами по Мостовой, возницы прикрикивали на лошадей, лоточники собирали свой товар, а припозднившиеся прохожие кутались в плащи и пальто.

Вечер тянулся. Она разговаривала с дамами, улыбалась, кивала. Играла свою роль. Разыграли благотворительные лоты. Она пожертвовала деньги. Много. Как всегда. Ее и её благородство возносили до небес, но отчего-то стало мерзко. Слова сплетниц не выходили у неё из головы.

Она вернулась домой уже глубокой ночью. Особняк Вейлов был тих как впрочем и всегда. Миссис Прентис ждала её в прихожей.

— Миледи, — сказала она, — милорд вернулся. Он в столовой. Приказал подать ужин.

— Ужин за полночь?

— Милорд так распорядился. Вы присоединитесь? Велеть подать еще приборы?

Лилиана остановилась. Он вернулся? Впервые за неделю?

— Да, подайте. На приеме я почти ничего не съела.

Она прошла в столовую. Люстры горели ярче обычного — видимо, прислуга зажгла их, когда он вернулся. Альдрик сидел во главе стола. Он был в чёрном сюртуке, белые волосы приглажены, прозрачные глаза смотрели на неё с тем выражением, которое она давно не могла расшифровать.

Он встал, когда она вошла.

— Лилиана, — сказал он. — Я задержался. Прости. Как твой вечер?

Она кивнула. Села напротив. Слуга подал ужин — суп, рыба, овощи, вино. Всё как всегда. Всё на своих местах.

— Приемлемо. Сегодня нас приглашали на благотворительный обед. Разыгрывали лоты. Я от твоего имени пожертвовала на приют кругленькую сумму и теперь у нас есть весьма бесвкусная напольная ваза. Графиня Морген передавала тебе свою признательность.

— Хорошо.

Дальше они ели в тишине. Так было всегда. За пять лет она привыкла к тишине. Но сегодня тишина была другой. Она давила. Она звенела. Она была полна слов, которые Лилиана не решалась произнести.

Лилиана посмотрела на мужа. Он был очень красив. Красота его была хищной — красота клинка, который ещё не вынули из ножен, но который уже как-будто чувствуешь у горла. Высокий, поджарый, с плечами, которые не казались широкими, пока он не двигался, — а когда двигался, в них читалась сила, отточенная годами тренировок и дисциплины. Белые волосы — не седые, а скорее платиновые, блестели как первый снег на чёрной земле, — падали на лоб, и он привычно отбрасывал их назад, нетерпеливым жестом человека, которому некогда заниматься собой. Черты лица были правильные, почти классические, но слишком резкие, чтобы быть просто красивыми: острые скулы, волевой подбородок, тонкий нос с лёгкой горбинкой — след давнего перелома, о котором он никогда не рассказывал. Губы — полные, но как-будто сухие, плотно сжатые, как у человека, привыкшего молчать.

Глаза. О, глаза были его оружием.

Прозрачно-голубые, как вода в горном ручье, они казались светлыми до неестественности — особенно на фоне белых волос. И пронзительными. Он никогда не смотрел просто так. Он всегда смотрел сквозь — будто видел не лицо, а то, что за ним прячется: нутро или может быть самою душу. Люди под его взглядом начинали говорить лишнее. Признаваться в том, в чём не признались бы даже себе. Лилиана за пять лет так и не привыкла к этому взгляду. Она всегда чувствовала себя под ним обнажённой — не телом, а душой.

Красота его была красотой хищника, который не охотится, потому что знает: добыча сама придёт к нему. И она приходила. Женщины в свете смотрели на него и опускали глаза. Мужчины говорили с ним и теряли уверенность. Он не замечал ни того, ни другого. Или делал вид, что не замечает.

Лилиана когда-то — давно, в первые месяцы брака — думала, что эта красота согреет её. Что за холодной внешностью скрывается огонь. Что белые волосы — это лёд, а глаза — это небо, и если долго смотреть в небо, рано или поздно из-за туч появится солнце.

Она ошибалась. Лёд остался льдом. Небо — небом. Солнце не взошло. Оно осталось в тумане Вейлмара, что носит имя его предка.

Он был красив. И это было единственное, что она знала о нём наверняка.

— Где ты был? — спросила она наконец.

Он поднял на неё глаза. Прозрачные. Холодные. Как лёд на реке Альд в январе.

— Дела, — ответил он.

Она кивнула. Не настаивала. Жена не настаивает.

Он доел. Отодвинул тарелку. Помолчал. Потом сказал:

— Я уезжаю на неделю. На север. В Хизердейл. Надо решить вопросы с арендаторами.

Он встал. Подошёл к ней. Наклонился. Коснулся губами её лба. Холодный поцелуй. Как печать на конверте. Формальность.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответила она.

Он ушёл. В свою спальню. Она осталась одна. В столовой. С остывшим ужином и тишиной.

Она сидела долго. Смотрела на люстру над столом. Пламя горело ровно, сине-жёлтое, шипящее. Газ шипел. Часы тикали. Время шло.

Она думала о сплетнях. О корвейнке. Действительно ли её муж может потерять голову? Это вообще возможно? Она почти убедила себя, что кто угодно, только не он. Но Лилиана замечала. Она всегда все замечала. Она просто не знала, что с этим делать.

Она поднялась. Прошла в свою спальню. Прикрутила газ. Легла. Закрыла глаза.

Она не спала. Долго. Очень долго.

Глава 3. Осколки

На следующий день Лилиана отправилась в обувную лавку мастера Гроува на Ткацкой улице. Приём у канцлера был назначен через неделю, и бальные туфли — заказанные ещё в прошлом месяце — должны были быть готовы. Она могла бы послать горничную, но ей хотелось выйти из дома. Стены особняка Вейлов давили на неё в последние дни. Или, может быть, давила тишина. Или конверт с гербом-змеёй, который она так и не вскрыла и который теперь жил в её памяти отдельной жизнью, обрастая догадками, как обрастает ракушками днище корабля.

Утро было серым. Туман с реки ещё не рассеялся, смешанный с дымом заводов, и желтые фонари вдоль набережной догорали, готовясь уступить свой караул тусклому солнцу. Кучер остановил экипаж в начале Ткацкой улицы — Лилиана попросила. Ей хотелось пройтись. Подышать воздухом, каким бы он ни был. Подумать.

В последнее время газеты трубили про всякие ужасы, что творятся в Нижнем ярусе, но Лилиана не любила газеты. Там писали либо сплетни, либо кошмары, либо про политику. Все это было ей не интересно. Она любила книги. Кстати о книгах, в книжной лавке должны били ей отложить свежее издание Альманаха трав и растений Алдорийской империи. Она его полгода ждала. Про травы в библиотеке Альдрика было преступно мало книг. Надо было бы зайти его выкупить.

Она вышла. Сунула руки в муфту — тёмно-серую, из меха неизвестного но судя по всему очень дорогого северного зверя, купленную мужем в первую зиму их брака. Тогда он ещё дарил ей подарки. Тогда он ещё не смотрел на неё как на предмет обстановки. Она помнила это смутно.

В книжной лавке она пробыла как обычно долго. Вместе с Альманахом она купила журнал с последней статьей Элизы Курье «Яды: вокруг и внутри. Путеводитель по самым опасным веществам на планете», а еще там опубликовали любопытную работу ученого, чье имя ей ничего не сказало «О нескольких детонирующих соединениях, получаемых с азотной кислотой и сахаром, декстрином, лактином, маннитом и глицерином».

Ткацкая улица была одной из тех улиц верхнего яруса, которые помнили старый Вейлмар — до заводов и до смога. Дома здесь были высокие, узкие, с черепичными крышами и витринами лавок на первых этажах. Мастерские, шляпные салоны, ювелирные, книжные. Газовые фонари на чугунных столбах — витые, с коваными цветами — горели ровно и ярко: здесь за ними следили. Лилиана шла медленно, глядя на витрины, но не видя их. В голове её звучали голоса вчерашних сплетниц. «Потерял голову». «Корвейнка». «Красавица». «Бежала от наследного принца». Она отгоняла их. Они возвращались.

Она почти дошла до лавки мастера Гроува, когда остановилась поправить шнур на книгах. Старый торговец его плохо закрепил и он готов был развязаться. Она сняла перчатку и пыталась перевязать книги заново на весу, но не получалось. Пришлось зайти за какое-то растение в кадке и облокотить на него книги. Наконец узел был побежден. Она вскинула голову и сдула непослушную прядь

Почти рядом у соседнего крыльца салона женского платья мадам Веспер — лучшей швеи и модистки столицы, — стоял её муж.

Лилиана узнала его сразу. Высокую фигуру, белые волосы, чёрный сюртук. Но не это заставило её замереть. Заставила её замереть женщина, стоявшая рядом с ним.

Она была невысокая — чуть выше Лилианы, — и очень красивая. Не той красотой, которую замечаешь сразу: правильными чертами, благородной бледностью, спокойной грацией. Нет. Красота этой женщины была другой — яркой, дерзкой, живой. Тёмные волосы — почти чёрные, с медным отливом — выбивались из-под шляпки, украшенной алыми перьями. Глаза — большие, раскосые словно у лани, тёмные как спелая вишня, смеющиеся. Губы — полные, волнующе улыбались. Она была вся движение — жест, поворот головы, вспышка смеха. Она была полной противоположностью Лилиане. Полной противоположностью тихой, спокойной, золотистой Лилиане, которая умела быть незаметной и считала это своим главным достоинством. Незнакомку нельзя было не заметить. Она приковывала взгляд. Даже сейчас проходившие мимо мужчины оборачивались.

Женщина держала Альдрика за руку.

Не за локоть. Не под руку, как держат спутника на прогулке. За руку. Пальцы в перчатках — её, тонких, лайковых, и его, неизменных, чёрных, — были переплетены. Они стояли близко. Так близко, что между ними не прошло бы и листа бумаги.

Лилиана не двигалась. Она стояла за дурацким цветком и не смела шелохнуться. Она стояла в двадцати шагах, и смотрела. Она не могла подойти и спросить мужа кто эта незнакомка и почему она так близко к нему прижимается. Она не могла отвести глаз. Она не могла дышать. Она не могла думать.

Женщина что-то сказала — Лилиана не расслышала слов, только звук, — и засмеялась. Потом подалась вперёд и поцеловала Альдрика в щёку. Легко, привычно, как целуют того, кого целовали тысячу раз. Альдрик не отстранился. Он смотрел на неё — и в этом взгляде, даже издалека, Лилиана увидела то, чего не видела никогда в свой адрес. Мягкость. Тепло. Он смотрел на эту женщину так, как смотрят на что-то дорогое. На что-то своё.

— Спасибо, что оплатил платье, — донеслось до Лилианы. Ветер переменился, и слова — обрывки слов — долетели до неё. — На балу я буду сиять.

— Драгоценности пришлют тебе на дом, — ответил Альдрик. Его голос — низкий, ровный — тоже донёсся. — Рубины. Они прекрасно оттенят твою карамельную кожу и подойдут к платью.

Он поднял руку и заправил выбившийся из-под шляпки локон ей за очаровательное ушко.

— Рубины, — женщина засмеялась снова, и в этом смехе было столько обещания, столько близости, что Лилиана почувствовала, как что-то внутри неё оборвалось. — Ты меня балуешь, Альдрик.

Она назвала его по имени. Просто. Без титула. Без «ваше сиятельство». Альдрик. Так его называла она, Лилиана, — в те редкие минуты, когда они были одни и когда она позволяла себе эту вольность. Оказывается, она не была единственной.

Лилиана стояла и смотрела. Она не могла пошевелиться. Ноги стали чужими, тяжёлыми, будто налитыми свинцом. Она думала: «Это ошибка. Это недоразумение. Это не то, что я думаю. Он не может. Он не такой. Он честен. Он всегда был честен».

Но она видела их руки. Видела поцелуй. Видела мягкость в его взгляде — мягкость, которой она не знала. Видела эту женщину — яркую, смеющуюся, красивую, — которая называла его по имени и которая говорила о платье, оплаченном им, и о рубинах, которые подарил ей он.

Лилиана могла пользоваться всей сокровищницей дома Хизердейл, а она была поистине бесценна и бездонна, но в этот момент она почувствовала себя воровкой. Женщиной, которая носит чужие драгоценности, спит в чужой постели, носит чужое имя — и не имеет права ни на что из этого. Всё, что у неё было, принадлежало не ей. Даже муж.

Она вспомнила письмо. Второй конверт. Змея, опоясывающая лилию. Запах трюфеля, чёрной орхидеи и шоколада. Совершенно не мужской запах.

Может быть, это она? Может, это её почерк? Может, это её герб?

Лилиана не знала. Она знала только одно: она не может подойти. Не может спросить. Не может ничего.

Она не имела права.

Жена не спрашивает. Жена не устраивает сцен. Жена не подходит к мужу на улице, когда он стоит с другой женщиной, и не требует объяснений. Так учили её гувернантки. Так учила её тётка. Так учила жизнь. Так о нее требовало общество.

Она развернулась. Медленно, как во сне. И пошла обратно — к экипажу, который ждал в начале улицы. Туфли она не померила. Она забыла о туфлях. Она забыла обо всём.

Кучер удивился, увидев её так скоро.

— Миледи? — начал он. — Вы уже...

— Домой, — сказала Лилиана. Голос её не дрогнул. Это было самое удивительное. Голос не дрогнул. Вот они годы тренировок. Она всегда была идеальной женой. — Поезжайте домой. Я устала.

Она села в экипаж. Прислонилась к холодной бархатной спинке. Закрыла глаза. Серые дома проплывали за окном — один, другой, третий. Туман вновь затягивал улицы. Вейлмар тонул в угрюмой мгле.

Лилиана не плакала. Она не могла плакать. Что-то внутри неё застыло. Что-то — там, где было сердце — покрылось льдом. Как река Альд в январе. Как глаза её мужа.

Все может быть не так, возможно она не так поняла, ошиблась и это вовсе ничего не значит.

Но как же его взгляд, он никогда не смотрел на нее так. Она снова и снова повторяла себе: « Я не имею права. Я не имею права. Я не имею права».

Карета медленно катилась по камням мостовой. Вейлмар дышал смогом и туманом. Лилиана сидела с закрытыми глазами и не знала, что делать.

Вечером мужа не было.

Она вернулась домой, сняла шляпку, перчатки, муфту. Отдала горничной. Прошла в столовую. Прислуга подала ужин — суп, рыба, овощи, вино. Всё как всегда. Она ела одна. Опять одна. За окнами стемнело. Газовые рожки горели ярко — миссис Прентис велела зажечь все, потому что хозяйка вернулась рано и выглядела бледной. Лилиана ела медленно. Не чувствовала вкуса.

После ужина она прошла в гостиную. Села в кресло у окна. Часы пробили девять. Десять. Одиннадцать. Она смотрела на улицу, где газовые фонари освещали пустую набережную. Река чернела за парапетом. Туман поднимался с воды.

В полночь миссис Прентис вошла в гостиную с подносом. На подносе лежала записка.

— Миледи, — сказала она тихо. — От милорда. Принесли с посыльным.

Лилиана взяла записку. Почерк мужа — резкий, угловатый, как будто он писал не пером, а лезвием.

«Прости, снова задержусь. Не жди».

Она держала записку в руках. Долго. Смотрела на буквы. На нажим. На чернила, продавившие бумагу.

Она смяла записку. Разжала пальцы. Бумажный комок упал на пол. Она не подняла его.

Она сидела в кресле. Смотрела на газовый рожок. Пламя горело ровно. Газ шипел. Часы тикали.

Она не плакала.

Она просто сидела. И ждала. Не его. Себя. Того момента, когда она поймёт, что делать.

Но понимание не приходило.

Глава 4. Приём у канцлера

Приём у канцлера был событием, которого ждал весь Вейлмар. Канцлер Алдорийской империи, лорд Хартли герцог Мантгомери, давал бал дважды в год — зимой и летом, — и попасть на него считалось признаком принадлежности к высшему обществу. Лилиана знала это. Она знала и то, что Альдрик не любил такие мероприятия. Слишком много людей. Но это часть его работы, он обязан общаться с людьми, наблюдать, изучать, возможно следить.

Разумеется, он поехал. Ради неё. Или ради долга. Она не знала.

Он появился перед балом — впервые за три дня. Лилиана уже была готова. Платье — тёмно-синее, дорогое, но скромное, без излишеств, — сидело безупречно. На шее и в ушах и запястьях — фамильные драгоценности Хизердейлов: сапфиры в серебре, старинные, тяжёлые, холодные. Они принадлежали его матери, а до нее его бабке, а до нее многим поколением маркиз Хизердейл. Теперь — ей. Она носила их как золотые доспехи. Дорого, почетно и душит.

Альдрик вошёл в её спальню без стука — впервые за долгое время. Он был в чёрном фраке, белоснежной рубашке, с орденом Святого Георгия на груди. Белые волосы приглажены. Прозрачные глаза — спокойны. Он выглядел так, как должен выглядеть глава Тайной Канцелярии: опасно, благородно, недосягаемо.