Полотно

Полотно

Иллюстрация

Автор иллюстрации: Дария Михайлова

Не начинай с конца

Здорово, когда есть возможность закрыть историю, которая кажется тебе нереальной, выключить фильм, который кажется тебе бредовым, перестать обсуждать теорию, которая кажется тебе нелогичной

Но что делать, если тебе приходится в этом жить и спрятаться не получится?

0.

Я так мало спал накануне, что уснул в автобусе по дороге домой. Разбудила меня яма в асфальте, на которой подскочил автобус. Я ударился головой об оконное стекло, открыл глаза, резко выпрямился. Увидев рядом стоящую девушку, подгоняемый неловкостью я быстро встал, чтобы уступить ей место. Надеюсь, никто не подумал, что я притворялся. Я действительно спал. Начал плакать ребенок, кондуктор громко спорила с пассажиром, жужжала муха, пытаясь пробиться сквозь стекло, по громкоговорителю объявляли о подорожании стоимости проезда. В салоне стояла невыносимая жара: сломался кондиционер, а все окна закрыли по просьбам пассажиров, которые боялись сквозняка (я поискал глазами и не обнаружил никого из тех, кто просил закрыть окна, похоже, к тому моменту они уже вышли). Хотя, если честно, даже проникающий через окна воздух не спас бы меня от приближающего обморока. Я еле-еле дождался своей остановки.

Войдя в квартиру, я сразу же снял всю одежду, и, оставив ее лежать на полу, начал набирать ванну, чтобы смыть с себя остатки поездки. Пока вода била мои вытянутые в ванне ноги, которые упирались в стену, я пытался сопротивляться закрывающимся векам. Мой мозг хотел вырубить органы чувств, чтобы наконец обновить свою подшивку не под напряжением. Не так, как обычно.

Свет резко гаснет и загорается.

Я, захлебываясь водой, пробую сесть в ванне и хватаю руками ее гладкие края. Вместо них мои пальцы цепляются за мокрую скользкую шторку. Уже через секунду она летит на меня вместе с палкой, на которой висела. Я дотягиваюсь до крана и выключаю воду. Ванна стала шире или я стал меньше? Странное ощущение. Еще какое-то время я сижу в ванне, почти полностью укрытый непромокаемой тканью, хватаю воздух, думаю о том, что же сейчас произошло. В носоглотке горит, я высмаркиваюсь остатками воды. Зря, стало жечь еще сильнее. Дельфины радостно подмигивают мне со шторки. Пересчитываю их. Оказывается, среди тринадцати дельфинов затерялась одна касатка. Забавный трюк того, кто придумывал этот дизайн.

Возможно, меня чересчур впечатлили фильмы про эффект бабочки (кажется, я пересмотрел их все), но я уверен, что тот момент стал квантовым событием. Я не должен был здесь находиться. Реальность, из которой меня выдернули, теперь развивается параллельно, возможно, по другому пути.

На следующий день все социальные сети были заполнены новостями про пандемию.

1. Частный канал Роберта Симонова. 15.12.2019

/публикация содержит негативную информацию/

Прошел год с начала пандемии. Совсем скоро будет казаться, что события того периода происходили не с нами. Мы читали о них в книге, которую на каникулах вытащили с пыльной полки старой городской библиотеки. Останутся лишь последствия, незаметно превратившиеся в части нашей жизни: смерть терапевта, который назначал лечение твоей жене, тяжелый период восстановления твоей коллеги после болезни, резкое увеличение экранного времени пользователей интернета, борьба с последствием вируса — ростом депрессивных расстройств.

Не знаешь, о чем поговорить с кем-то? Спроси о том, как он перенес вирус.

Насколько все-таки тесен мир. Одна незначительная вещь способна повлиять на ход жизни миллиардов людей. Пафосно звучит, правда? Знаю, что пафосно. Помню, как на экзамене по обществознанию писал заумное эссе про глобализацию, но только теперь я действительно понял, что это такое. Мир — большое полотно, нити которого тесно переплетаются. Вытянешь одну — создашь затяжку на всем полотне. Мы так упорно пытаемся доказать, что отличаемся друг от друга, пока пандемия перекрывает одни и те же дыхательные пути у людей с разных континентов, наблюдает за тем, как в разных странах внучки подносят ладонь ко лбам своих бабушек, чтобы проверить температуру их тела, отпускает свои тиски, позволяя молодому спортсмену (за чью сборную он сейчас выступает?) дышать собственной грудью в стерильной больничной палате.

Мой научный руководитель говорил, что исследователь должен быть немного оторван от жизни. Не думать, на какие деньги купить еду для детей, не беспокоиться, что завтра могут выгнать из квартиры, не бояться остаться без работы с долгами. Но вот что странно: почему одни люди, имея все для спокойной жизни (а вернее — не имея того, что делает ее неспокойной), получают от нее удовольствие, а другие размышляют о глобализации? Выбираем ли мы по-настоящему то, что поселилось в нашей голове? И если выбираем, почему я не могу перестать думать о ниточках, которые прямо сейчас кто-то настырно пытается выдернуть из полотна?

Интересно, нужен ли на этот пост маркировка, как на посты, связанные со всем деструктивным? Не хотелось бы каждый раз видеть это желтое тревожное предупреждение, вылетающее на весь экран с просьбой подтвердить готовность ознакомиться с негативной информацией у всех моих трех подписчиков. Но, пожалуй, перестрахуюсь.

2. Частный канал Роберта Симонова. 04.01.2021

/публикация содержит негативную информацию/

В загородном доме бабушки над кухонным столом висели часы. В самый разгар дня, когда я рисовал, обедал или играл, часы не тикали. Зато в тишине их звук будоражил весь мой детский обостренный слух. Последний раз, когда я видел эти часы, в них больше не было стрелок. Не знаю, куда они подевались. Вероятно, они перестали двигаться, и бабушка вытащила их из-под стекла, чтобы заменить на новые (она обожала что-то чинить своими руками, увлеченно изучая устройство разных приборов), но так и не сделала этого. Забыла или не успела.

Перед тем, как навсегда уйти из дома своих самых теплых детских воспоминаний, я сел за кухонный стол. Часы по-прежнему тикали. Они полностью утратили свое предназначение, не указывали больше на время, но их механизм продолжал работать. Для этого стрелки были не нужны.

Я стал ощущать себя теми часами.

Мне позвонили, когда я был на работе. Пока приятный женский голос сообщал мне, что в мою жену стреляли, я думал о том, что от мужчины сообщение о смерти звучит куда менее участливо, чем от женщины. Почему бы не закрепить на законодательном уровне, что только женщинам разрешается звонить родственникам погибшего? Позже я периодически вспоминал эту минуту и спрашивал себя: неужели это все, что тогда могло мне прийти в голову?

Как выяснилось, она заказала собственное убийство. Я не удивился, когда мне об этом сообщил следователь. Это так похоже на нее. Ей хотелось остаться для нас хорошей женой, другом, дочерью. Не ставить на пережитых вместе моментах клеймо злости за принятое ею решение, не давать повода пересудам. Вот только ее план провалился: нерадивого убийцу заснял десяток камер, а в телефоне моей жены осталась переписка с ним.

Одна моя коллега сказала, что нельзя зацикливаться на произошедшем и что я «сильнее этого». Сильнее чего, я не уточнил. Неизвестности, один на один с которой оставила меня моя жена? Чувства брошенности, оставшееся после нее? Вины?

Вся наша жизнь состоит из потерь и того, как мы с ними справились.

Или не справились.

3. Стаффаж

После пандемии система образования позволяла преподавателям большую часть времени работать из дома — занятия для студентов проводились дистанционно, за исключением отдельных курсов, перечень которых определялся на заседании специальной комиссии.

Несмотря на то, что Роберту, рассказывающему студентам об особенностях экономических преступлений, редко выпадала возможность проводить очные занятия, он предпочитал каждый день приходить в университет и вести пары в конференц-зале или из своего кабинета с видом на студенческий коворкинг. В академической атмосфере у него быстрее получалось фокусироваться на процессе. Он полагал, это дело привычки.

Когда Роберт устроился ассистентом преподавателя, появились слухи, что потребность в педагогах в обозримом будущем исчезнет, но эксперименты по замене живых лекторов видеороликами, сгенерированными искусственным интеллектом, провалились: выявили, что передача знаний лучше работает от человека к человеку. Это, правда, не помешало отправить на покой полюбившийся Роберту формат лекций. Занятия теперь назывались «встречами», на которых студенты разбирали с преподавателем интересующие их вопросы и обсуждали проблематику той или иной темы. Все сводилось к самообучению, самодисциплине и прочим «само». По мнению Роберта, это было отчаянной попыткой заставить молодое поколение не только впитывать факты, которые они не понимают, цитировать результаты опытов, которые они не могут проверить, а думать. Размышлять. Создавать что-то свое, не важно, соответствующее догмам или нет. Единственное, что никто не учел, так это отсутствие у студентов мотивации. Зачем им стараться формировать идею, если ее можно позаимствовать, например, из (или «у»?) искусственного интеллекта?

«Выжимка, главная мысль, не трать время на поиск ответа, не прочитал заранее? я расскажу основное!, прочитай описание, я сделал конспект самого важного, облегчи себе работу» — таким стал язык новых компьютерных программ, имитирующих человеческое мышление. Соковыжималки. «Главной» информации становится так много, что мозг больше не может ее обрабатывать. Он перегружается. В этом, по мнению Роберта, отчасти кроилась причина распространения тревожных расстройств после пандемии. Дело не только во влиянии вируса, но и в разрастании нейросети, которая снижает объем аналитики, обычно предотвращающей создание психикой несуществующих опасностей. Не зря ведь рекомендуют считать в уме примеры, когда становится тревожно?

На проекционном экране конференц-зала появляются сообщения студентов с благодарностью за встречу. Множество иконок с их лицами на секунду попеременно замирают, чтобы оставить после себя черную отражающую поверхность. Тринадцать плюс семьдесят девять. Аудитория плавно опускается под воду, видимую только Роберту. Звук собственного голоса, прощающегося со студентами, становится еле различимым под давлением ее толщи, а сердцебиение — невыносимо громким. Вода затекает внутрь вместе с паникой. Роберт осматривает комнату, пытаясь вернуть равномерность дыханию. Его взгляд задерживается на вазе с геометрическим орнаментом. Яркие треугольники вращаются все быстрее и хаотично увеличиваются в размерах, выходя за пределы сосуда. Восемьсот одиннадцать минус двести тринадцать. Журчание в ушах усиливается. Роберт силой отрывается от керамического сосуда, подносит дрожащую ладонь к переносице и закрывает глаза. Еще немного, всего несколько секунд, и это закончится. Всегда заканчивается. Три плюс четыре. Три плюс четыре. Три плюс четыре. Восемнадцать плюс пятнадцать. Тридцать три.

После беглого заполнения отчета о студентах, присутствовавших на онлайн-встрече, Роберт закрыл ноутбук, встал, собрал со стола листы бумаги, накопившиеся за неделю, шумно выпустил из легких весь воздух и задвинул стул, со скрежетом царапая его ножками пол. Привычка задвигать стулья была у него с детства: кто-то из его школьных учителей однажды сказал, что это признак хорошего воспитания. Не то чтобы Роберта сейчас заботило, считают ли его хорошо воспитанным человеком, но он продолжал задвигать стулья, причем не только за собой, но и за всеми, кто сидел с ним за одним столом.

Коридор университета пустовал: ни звуков, ни запахов, ничего, что делало раньше его отдельным живым организмом. Роберт спустился по лестнице, которой заменял старый, кашляющий, еле передвигающийся лифт, и неторопливо направлялся к выходу, когда услышал свое имя. Развернувшись, он увидел свою коллегу, которая преподавала экономику. Они работали на одних направлениях обучения, поэтому вместе разрабатывали междисциплинарные кейсы для студентов. Роберт отзывался о ней так: «После нашего знакомства я стал ненавидеть красный цвет, потому что она его обожала». Эта женщина была хорошим человеком. Роберт это признавал. Только все равно раздражался от большинства ее комментариев, чересчур примитивных или необоснованно популярных — словно в нее вшито записывающее устройство, воспроизводящее все, что она слышала. Будь она злой, неуравновешенной, нелюдимой ведьмой, но со своим собственным мнением, он бы относился к ней лучше.

— Как насчет кофе? — поравнявшись с Робертом, женщина стала дергать замок куртки, пока «собачка» стремительно не побежала вверх. Ребенком Роберт часто зажимал замком кожу подбородка, поэтому сейчас, наблюдая за коллегой, он невольно зажмурился, когда бегунок добрался до ограничителя молнии. Ничьего возгласа не последовало. — Давай, как всегда, в той кофейне недалеко от бульвара?

Решив, что нельзя избегать общения с людьми постоянно, Роберт выработал формулу: один отказ на два согласия. На очереди было второе согласие. Сегодня можно поставить плюс в его математике социальной жизни.

По дороге в кофейню сквозь грязь кое-где проглядывала по-весеннему зеленая трава, но было очевидно, что понижение температуры еще отбросит назад пробуждение природы. Роберт помнил, как несколько лет назад в это же время гулял в футболке, хотя теперь еще слишком холодно для того, чтобы снимать плащ.

— Выглядишь отстраненным. Не поделишься, о чем размышляешь? Прости, если давлю на тебя.

— Все в порядке. Боюсь, делиться нечем. Я плохо спал ночью из-за сработавшей в доме сигнализации. Полночи выясняли, точно ли она по ошибке запустилась. Так что засыпаю прямо на ходу. Расскажи лучше, как ты. Как твоему сыну новая школа?

Пока коллега Роберта сыпала деталями обучения своего ребенка, которые он забудет уже через десять минут после возвращения домой, они дошли до кофейни, сделали заказ и расположились на велюровых креслах возле окна. Тембр ее голоса, напоминавший звон монеты в стеклянной копилке, на целую минуту заглушила кофемолка. Роберт улыбнулся: не для того, чтобы уменьшить возникшую неловкость, а потому что в их разговоре появилась хотя бы короткая обоснованная пауза, когда можно не сосредотачиваться на смысле слов. Скаты крыш и земля покрывались мелким пушистым снегом. Роберт, не моргая, вглядывался в вихрь из снежных хлопьев, пока не почувствовал, как кружится вместе с ним.

Чтобы не было очевидно, как тяжело дается говорить о себе, Роберт заменял свое желанное бездействие массивной атакой вопросами, из ответов на которые он узнал о вывозе мусора в доме коллеги, ее вечерних посещениях школы бизнеса, рецепте запеченной рыбы, который она прочитала в интернете, и очередном проступке бывшего мужа. Он продолжал делать вид, что внимательно слушает, стараясь производить впечатление нормального человека. «Знаешь, я хотела кое-что обсудить…» — слышит Роберт. Ага, вот и настоящая причина дружелюбия. Все дело в недавней ситуации, которая произошла на очном занятии. Один из студентов снял кофту, потому что в аудитории стало душно, и она заметила на его руках глубокие, затягивающиеся раны. Студент сказал ей, что все в порядке, не выдумывая при этом никаких правдоподобных историй о том, где бы он мог получить такие ссадины. Потом она написала студенту в мессенджере университета, предложила встретиться, сказала, что всегда готова выслушать, но он так и не ответил на ее сообщения.

— Я за него переживаю, — этой фразой коллега Роберта завершила свой монолог, сосредоточенно царапая ногтем небольшую выпуклость на ручке кружки.

— Почему? Думаешь, ему кто-то причинил вред?

— Не знаю. Слушай, даже если он сделал это сам, хорошего мало. Кажется, ему нужна помощь, — она придвинулась ко столу. — Знаю, что он твой дипломник. Я проверила. Попробуй поговорить с ним. Может быть, с мужчиной он будет более откровенен. Тем более ты его научный руководитель. Какой никакой авторитет.

— Я понял. Попробую помочь. Поговорю с ним, — ответил Роберт, думая: «Неужели ей настолько скучно? Почему бы не отстать от взрослого человека? Что за синдром спасателя?».

— Ты знаешь, — начала она осторожно, постепенно повышая напор, — нас учили в школе бизнеса, что нельзя говорить «помогу». Мочь — это твоя энергия, твоя возможность, а ты её таким образом отдаешь.

— И как нужно говорить?

— Поспособствую. Например.

— Я ведь юрист. Мы оказываем юридическую помощь. Так исторически сложилось. А способствуют в моем мировоззрении обстоятельства совершению преступления.

— Нужно иметь гибкость. А ты мыслишь чересчур приземленно.

«Какая к черту гибкость?». Рука Роберта вместе с кружкой резко опустилась на стол. По нему пробежались десятки глаз посетителей кофейни, какие-то быстро, какие-то — чуть медленнее.

— Или это всего лишь критическое мышление, — сказал Роберт и посмотрел на свою коллегу. Она подперла щеку рукой, плотно сжала губы и вглядывалась в дно своей разноцветной кружки, словно там была сцена, на которой демонстрируют самую известную постановку в мире. Залпом допив кофе, Роберт начал озираться по сторонам, пытаясь вспомнить, на какой вешалке оставил плащ.

— Ну что, пора?

— Иди, я допью кофе и тоже пойду.

Роберт кивнул, хотя и видел, что кофе она уже допила. Ему хотелось выбежать из кофейни, но он приложил все усилия к тому, чтобы спокойно одеться, пожелать коллеге хорошего вечера, и, пропустив заходящих внутрь кофейни людей, слиться с холодным воздухом. Снег уже укрыл первые ростки травы, крепчающий ветер порывами набрасывался на прохожих и здания, солнце погрязло в сером тумане, похоже, до следующего утра. Роберт развернулся лицом к ярко горящей вывеске кофейни, напомнившей ему место, которые они посещали вместе с женой в Азии во время последнего совместного отпуска. Теплый свет от названия кофейни падал на него вместе со снегом, немного слепящим глаза, прямо как солнечные лучи, отскакивающие от металлической рамы дешевого велосипеда из проката, на котором сидела жена Роберта, собираясь тронуться с места в сторону уснувшего вулкана. Желая избавиться от нахлынувшего отголоска прошлого, он запахнул плащ и сделал еще один оборот шарфа вокруг шеи, сосредотачиваясь на холоде, который заныривал за шею.

Через несколько месяцев после смерти жены машина Роберта обрела нового хозяина. Сам Роберт переехал ближе к университету и обычно ходил пешком, шутя, что ходьба — лучшее лекарство от хандры, но иногда, когда уставал настолько сильно, что спина отдавала разрядами боли при каждом шаге, заскакивал в автобус, чтобы проехать пару остановок. Войдя в автобус в этот раз, он оплатил проезд и прошел в конец салона. Его взгляд невольно задержался на экране телефона девушки, стоявшей рядом. Она смахивала пальцем бесконечные короткие видео о достижениях, различных теориях увеличения количества подписчиков, смешных роликах, повторяющихся сюжетом и немного различающихся немного различающимися лицами. Наблюдая вместе со своей случайной попутчицей за яркими картинками, Роберт почувствовал, что у него запершило в горле. Кашель не помог — в глотке защекотало еще сильнее. Пока он доставал леденцы, которые часто использовал после того, как много говорил, элегантно одетая пожилая женщина, сидящая на ближайшем к Роберту ряду, громко обратилась к своему соседу по сиденью, спрашивая, сколько сейчас времени.

— Восемнадцать ноль пять.

— Сколько?

— Восемнадцать часов пять минут.

— А, это получается, пять минут седьмого? Молодой человек, сейчас пять минут седьмого, а не восемнадцать ноль пять. Вот молодежь пошла, даже не знает, как правильно называется время.

*

Роберт почти дошел до своего подъезда, когда почувствовал вибрацию в кармане. Звонил работавший над делом его жены следователь, чтобы сообщить о задержании подозреваемого. Он явно был доволен, что спустя два года удалось задержать убийцу, жертвами которого по меньшей мере стали десять человек по всей стране. Следователя ждало повышение, не иначе.

— Не могли бы вы подойти ко мне в отдел? Листал материалы дела, на одном из протоколов допроса не обнаружил вашей подписи. Видимо, пропустили. А мы готовим обвинительное заключение, чтобы передать дело в суд. Нужно, чтобы все в документах было в порядке.

— А когда его задержали?

— Неделю назад.

Неделю назад.

— А когда можно подъехать?

— А когда вам удобнее?

— Завтра часов в 10?

— Хорошо. Адрес напомнить?

— Нет. Я его знаю.

Они договорились встретиться на посту охраны. Ничего не объясняя, следователь проводил Роберта до своего кабинета, сказал: «Подождите меня здесь буквально пять минут», и вышел, оставив дверь настежь открытой. Роберт развернулся к спинке стула и принюхался. Казалось, этот кусок старого дерева впитал в себя все, что однажды прикасалось к нему: пот подозреваемого, слезы потерпевшей, водку, признанную вещественным доказательством, запах сигарет следователя, просыпающегося каждый день с желанием случайно умереть, от чужой руки. Позвонки Роберта тянуло в разные стороны, словно от удара о землю. Он наклонялся чуть вперед и возвращался обратно, прижимаясь к спинке стула, но боль только усиливалась. В надежде снизить давление на ноющие кости он сжал левую руку в кулак и положил его между поясницей и стулом.

Вбежал следователь, спросил: «Симонов, так ведь?» и, не дожидаясь ответа, подошел к горе папок, скинул несколько лежавших сверху, увидел нужную, начал листать.

— Где-то делал закладку. Потерялась… а, вот — следователь положил на стол разворот папки, немного придерживая ладонями, — вот здесь подпишите, пожалуйста. Ручка, точно, — он пытался изогнуться так, чтобы, не закрывая прошитую папку, достать ручку, которая немного откатилась дальше из-за его попыток, — вот.

Роберт остановился взглядом на фразе в протоколе «Больше ничего не знаю. Не знаю, как…» и съехал вниз листа, чтобы быстрее поставить подпись. В дверях появилось двое мужчин, один из них — в разорванных шортах, с кровоточащими ссадинами на руках и ногах, с беззубой и немного безумной улыбкой — задержанный, но без наручников.

— Проходите, — сказал им следователь, — Роберт, спасибо, что пришли. Дальше только суд.

Прорвавшись через суету следственного отдела, создаваемую тяжелыми вопросами и тяжелыми ответами, Роберт направился в сторону университета. По расписанию занятий не было, но в его электронном почтовом ящике накопились научные работы, которые накануне прислали студенты. Он шел и вспоминал тему каждого, думая над тем, какие выводы хотел бы увидеть и какую литературу стоит предложить. Снег, который шел вчера, превратился в тонкий слой льда. Периодически Роберт еле-еле удерживал себя на ногах, скользя по асфальту. Продолжая держать руки в карманах, он остановился перед двухэтажным зданием, которое выглядело как бледное пятно на улице вечно мигающих и светящихся конструкций отреставрированных домов. И почему его все еще не включили в план реновации?

На первом этаже дома № 11 на улице Февральской располагалась небольшая булочная — так ее все называли, хотя на вывеске написано что-то совершенно другое. Второй этаж обычно пустовал, но уже несколько недель на нем был растянут плакат с информацией о выставке картин неизвестного ему художника. Роберт не в первый раз читал то, что виднелось крупными буквами через стекло. Иногда, когда спешить было некуда, он стоял на улице и представлял, как там все обустроено внутри.

Ему не нравилось, что в привычном ему месте появилось «новое»: к этому «новому» стекались посторонние люди, создавая заодно и очереди в булочной, куда он часто заходил за кофе, немного с кислинкой. Это неодобрение смешивалось с любопытством, которое в тот день победило все остальное. Роберт посмотрел по сторонам, вошел в здание и зашагал мимо кофейни в поисках ступенек.

Железная дверь, преграждавшая путь на второй этаж, открылась с ужасным скрипом, оповестив о приходе гостя не хуже колокольчиков. Пол, стены и потолок остались без покраски и демонстративно выпячивали неоднородность кирпича. Мрачность темно-красного помещения разбавлялась естественным светом пятиметрового панорамного окна. Над картинами нависали светильники, которые включались по вечерам. Свободное пространство вдоль стен между картинами было спрятано высокими цветами в таких огромных кашпо, что в них с легкостью мог поместиться шестилетний ребенок. Оценив планировку помещения, он обратил внимание на картины.