Не в формате. Дневник Вероники

Ника Новикова

Не в формате. Дневник Вероники

Глава 1. СОН

Мне снилась свадьба. Не моя. То есть моя, но не та, которая будет. Та, которая могла бы быть, если бы я была другой. Или если бы он был другим. Или если бы мы оба были другими. Во сне всегда всё слишком красиво. Поэтому я и люблю спать.

Платье было длинное. Как вся моя жизнь. Белое. Как первый снег, который ещё не знает, что растает. По подолу — стрекозы. Серебристые. Ловят свет. Не отражённый — свой. Тот, который бывает у волшебных вещей в сказках. Одна стрекоза садится на платье. На подол. И — не улетает. Сидит. Смотрит. Как будто знает что-то

У алтаря стоял Военный. Форма из разных эпох. Шашка. Медали. Лица не видно. И это правильно — лицо здесь не имело значения. Имело значение только то, что он ждал. Что он протягивал руку. Что он поднимал фату. Что он говорил:

— Ты опять опоздала. Ровно на четыре с половиной минуты.

А мог бы сказать:

— Как долго я тебя ждал.

Но не сказал. Потому что это был сон. А во сне всё всегда не то.

И где-то в самом дальнем углу сердца уже начинало ныть. Тихо. Осторожно. Как ноет зуб, который ещё не болит, но уже предупреждает: я здесь, я есть, я никуда не денусь.

Стрекозы летали вокруг нас с Военным. А на красивой бархатной подушечке лежали два обручальных кольца.

Я проснулась. Не сразу. Ещё секунду. Две. Я была там. В платье. Со стрекозами. С ним. Потом открыла глаза. Будильник орал так, будто ему за это платили.

Утро. Москва за окном спешит. Как спешит только большой город, давно забывший, что можно не спешить. Я лежу. Смотрю в потолок. Потолок у меня, кстати, нормальный. Ровный. Без трещин. Я его знаю наизусть. Как всё в этой квартире. Как всё в этой жизни.

Квартира у меня маленькая. Не бедная. Просто запущенная. Как будто здесь давно перестали ждать гостей. Как будто кто-то однажды решил: хватит, больше никто не придёт, можно не прибираться. И с тех пор не прибирается.

На стене — четыре диплома. В рамках. Пыльные. Я на них не смотрю. Уже года три. Четыре диплома — четыре доказательства, что я умная. И ни одного — что я счастливая. Я не жалуюсь. Я констатирую. Есть люди, которые умеют жить. Есть люди, которые умеют думать. Это разные люди. Мне не повезло. Я умею думать.

Рядом с дипломами — рисунки стрекоз. Много. Разных. Одни тонкие, почти прозрачные, нарисованные будто дыханием. Другие жирные, тёмные, с нажимом, так что бумага шла волнами. Как будто их рисовал ребёнок. Или сумасшедший. Или я. Никто не знает, откуда они. Я — тоже. Я их не рисовала. Но они есть. Я к ним привыкла. Как привыкают к родинке на плече — вроде не просила, а живёшь с ней тридцать пять лет.

Пью кофе. Раскладываю таро. Кружусь в «женских практиках», которые обещают гармонию, принятие себя и встречу с внутренней богиней. Спотыкаюсь о ковёр. Чуть не падаю. Смеюсь. Одна. В пустой квартире. Смех звучит странно. Как будто кто-то другой засмеялся в другой квартире, а я просто услышала.

Это, кстати, отдельный вид спорта — быть счастливой в одиночестве. Я в нём не чемпион, но в финал иногда выхожу. Вот вчера, например. Достала из шкафа платье, которое не носила четыре года, надела, покрутилась перед зеркалом, сказала себе «хороша», сняла, повесила обратно. Весь вечер был такой. Продуктивный.

Ноутбук. Скайп. Люда.

Люда уставшая. В офисе. Причёсанная. Аккуратная. Жуёт бутерброд. Крошки падают на клавиатуру. Смахивает рукой. Не глядя. Привычно. За её спиной — жизнь. Люди. Кофе. Разговоры. Чей-то смех. Чьё-то «привет, ты уже видела отчёт?». Чьё-то «я ухожу, не жди меня». Люда в мире. Я — нет. Люда — это я, которая не пошла в писатели, а пошла в редакторы, потому что редакторам платят. Она мне иногда звонит и говорит «я так устала». И я знаю, что это значит. Это значит: «я продала свою мечту за зарплату и теперь продаю чужие». А я продаю ещё хуже. Я не продаю вообще.

— Люда, привет.

— Привет. Что у тебя?

— Ты ешь?

— Я не ела с утра. — Люда вытирает рот бумажной салфеткой, тонкой, из тех, что в офисах лежат стопками возле кулера и не впитывают ничего. — Не прошло.

— Почему?

— Мне сказали «нет». Я говорю тебе «нет».

Я снимаю очки. Кладу на стол. Теперь Люда размытая. Так легче. Так безопаснее. Размытое почти не существует.

— А ты сама читала?

— Читала.

— И?

— И я не знаю, что это.

Я смотрю мимо экрана. В окно. Москва спешит. Убегает. Живёт. Ей нет до меня дела. И мне до неё. По крайней мере, это честно.

— Это про человека, который не может жить как все.

— И поэтому пьёт таблетки и разговаривает с рыбами?

— С рыбами?

— У тебя мужик с рыбами разговаривает. На четвёртой странице.

— Он не разговаривает. Он слушает.

— А рыбы?

— А рыбы молчат.

— Вот и я молчу.

Я смотрю на очки. Не надеваю. Мои очки — это отдельная философия. В очках я вижу мир чётко, и от этого он мне не нравится. Без очков всё мягкое, размытое, прощающее. Я почти всегда без очков. Не потому что мне так удобно. А потому что мне так спокойнее.

— Я не могу это нести, — говорит Люда.

Я киваю. Я действительно знаю. Я знаю это года три. С того разговора в кафе на Покровке, когда она впервые сказала «я устала» и потом весь вечер извинялась.

— Почему ты без очков?

— Я в линзах.

— Ты не в линзах. Ты их не вставила.

Я смотрю в стол. В чашку. В таро. Куда угодно.

— Надень очки.

— Не хочу.

— Почему?

— Потому что ты сейчас скажешь что-то, что мне не понравится.

— Я уже сказала.

— Вот именно.

Люда выдыхает. Откидывается в кресле. Трёт глаза. Она устала. Не от меня. От всего. От жизни, которая оказалась не такой, как в двадцать лет, когда всё казалось возможным, и не такой, как в тридцать, когда всё казалось исправимым, а такой, как сейчас, когда уже ничего не кажется, а просто есть.

— Вероника. Мне деньги нужны.

— В смысле?

— В прямом. Я не могу тебя издавать. Ты не приносишь.

— Я знаю.

— Я не могу тебе платить. Не могу продвигать. Не могу защищать. Я устала.

— Люда...

— Я не могу. Пойми.

Я надеваю очки. Смотрю на неё. Прямо. В глаза. Она не отводит. Смотрит в ответ. И в этом взгляде — всё. Двенадцать лет. Усталость. Любовь. И приговор.

— Я понимаю.

— Нет. Не понимаешь.

Я снимаю очки. Она становится размытой. Так легче.

— Знаешь, что самое паршивое? — говорит Люда тише. Голос у неё уже не редакторский, а человеческий. — Ты не бездарь. Ты просто не в формате. А это хуже. С бездарью всё ясно. А с тобой — нет.

Я замираю. В квартире тишина. Только Москва за окном. Только спешка. Только я.

«Не в формате». Не в формате — это такой специальный диагноз. Это когда у тебя всё есть — мозги, образование, желание, какая-то даже, прости господи, харизма, — но ты как будто собрана по неправильной схеме. Как шкаф, который снаружи выглядит нормально, а внутри полки прибиты под углом, и ничего туда не помещается. И ты стоишь такой шкаф в коридоре и никто не может понять, почему ты никуда не вписываешься. А ты просто под углом.

— Позвони, когда передумаешь.

— Я не передумаю.

— Я знаю.

Гудки.

Я смотрю на чёрный экран. Надеваю очки. Смотрю на своё отражение. Не нравится. Снимаю. Кладу. Смотрю на дипломы. Пыльные. Четыре. На стрекоз. Много. Разных.

Беру телефон. Сообщение от Юры. «Я хочу тебя. Хочу тебя всю». И всё это пылает эмодзи с поцелуями. Я смотрю на экран. Долго. Не отвечаю. Секунду. Две. Три. Потом ставлю телефон экраном вниз. На стол. И мнова иду на кухню. За кофе.

Юра у меня — отдельная графа в бюджете. Мы вместе уже два года. Он женат. У него двое детей. У него бизнес. У него, судя по всему, всё есть, кроме жены, которая бы его любила, и меня, которая бы просто была рядом. Мы встречаемся раз в неделю. Иногда раз в две. Иногда раз в месяц. Он пишет мне «хочу тебя» каждый день. Это его способ любить. Он думает, что если писать это каждый день, то это как-то заменяет присутствие. Как будто сообщение — это рука на плече. Как будто «я скучаю» — это ты рядом. Как будто если много раз написать «хочу тебя», то ты и правда чего-то хочешь, а не просто набираешь текст пальцами.

Я наклоняю голову. Закатываю глаза. Улыбаюсь. Фальшиво. Как улыбаются люди, которые давно перестали верить в то, что пишут, но продолжают писать, потому что молчание страшнее. Что-то строчу в ответ. Сама не знаю что. Смотрю в окно. Москва. Спешка. Огни. Я одна.

Ночью я снова вижу сон. Та же свадьба. Та же арка. Те же стрекозы. Тот же Военный. Только лица не видно. И он молчит. Не говорит ни «ты опоздала», ни «как долго я тебя ждал». Просто стоит. И ждёт.

Я просыпаюсь. Смотрю в потолок. И вижу трещину. Тонкую. Я её раньше не замечала. Она была? Или появилась? Не понять. Но она есть. Как всё остальное. Как всё, что я не хотела видеть. Я чувствую: холод. В пальцах. В ногах. Где-то внутри. Как будто что-то уходит. Или — не пришло. И думаю: а может, это не сон. Может, это то, что будет. Глупо. Я знаю. Но я всё равно думаю. Потому что если не думать — то чт