Песня Альпийского поэта

Иногда обращалась к нему почти по-матерински.

И именно тогда Николай испытывал самое странное чувство.

Ему хотелось положить голову ей на плечо.

И одновременно хотелось, чтобы она увидела в нём мужчину.

Эти два желания не уничтожали друг друга.

Они существовали одновременно.

И от этого чувство становилось ещё сильнее.

Он не мог его объяснить.

Он не мог назвать его правильно.

Но уже понимал: эта женщина вошла в его жизнь не как эпизод.

Она стала её мерой.

По ней он начал измерять расстояния.

Париж от Медона.

День от вечера.

Встречу от разлуки.

Слово от молчания.

И даже собственные стихи — от её взгляда.

***

Потом будет много всего.

Будут горы.

Будет «Белладонна».

Будут письма.

Будут расстояния.

Будут недосказанные слова.

Будет жизнь, которая окажется сильнее их желаний.

Но тогда, в начале 1928 года, Николай ещё ничего этого не знал.

Он просто шёл рядом с Мариной под мелким парижским дождём.

И впервые за много лет ему не хотелось возвращаться назад.

Не хотелось вспоминать, где он родился.

Не хотелось думать о том, что потерял.

Не хотелось считать, сколько лет прошло с тех пор, как Россия стала воспоминанием.

Он смотрел на неё.

И думал только об одном:

«Вот человек, рядом с которым я хочу быть».

А потом возникла другая мысль.

Более страшная.

«А если однажды она уйдёт?»

Он отогнал её.

Слишком рано.

Слишком страшно.

Он ещё не знал, что любовь всегда приходит вместе со страхом потери.

И что самые сильные чувства начинаются именно тогда, когда человек впервые понимает: другой человек может стать для него необходимым.

Они дошли до поворота.

Марина остановилась.

— Завтра приходите, — сказала она.

Всего три слова.

Николай кивнул.

Она пошла дальше.

Он остался стоять.

Дождь падал на волосы, на воротник, на руки.

Но он его уже не чувствовал.

Париж вокруг был всё таким же чужим.

Французская речь всё так же звучала вокруг.

Люди всё так же проходили мимо, не замечая его.

Но что-то изменилось.

Теперь у него было завтра.

Завтра, которое начиналось не с города.

Не с университета.

Не с обязанностей.

Не с воспоминаний.

Оно начиналось с её голоса.

«Приходите».

Николай пошёл домой.

Впервые за долгое время он шёл не один.

Потому что внутри него уже жила женщина, которой он пока не осмеливался признаться даже самому себе.

И, быть может, именно поэтому эта любовь с самого начала была обречена стать трагедией.

Не потому, что она была невозможной.

А потому, что была возможной.

А всё возможное человек боится потерять гораздо сильнее, чем невозможное.

***

ГЛАВА ВТОРАЯ

«ЛЕС»

На следующий день Николай пришёл раньше.

Он сам не знал, зачем.

Можно было подождать. Можно было прийти ровно в назначенный час, как приходят к человеку, которого уважают, боятся немного и ещё не знают, имеют ли право назвать близким. Но он пришёл раньше и несколько минут стоял неподалёку от дома, делая вид, что рассматривает улицу.

Вчерашний дождь ушёл.

Утро было чистым и холодным. В ветвях ещё держались прозрачные капли, и редкий солнечный свет вспыхивал в них, будто кто-то незаметно развесил среди деревьев маленькие кусочки стекла.

Николай посмотрел на часы.

Слишком рано.

Он усмехнулся самому себе.

Восемнадцать лет — и уже умеешь ждать так, будто от одного чужого шага зависит весь день.

Он хотел уйти и вернуться позже.

Не ушёл.

Ему нравилось стоять здесь.

Потому что отсюда начиналось ожидание.

А ожидание, как он ещё не понимал, иногда бывает почти счастливее самой встречи.

***

Когда Марина появилась, он сначала увидел не её.

Сначала услышал шаги.

Потом голос, отданный кому-то за спиной.

И лишь затем она вышла из-за угла.

На ней было тёмное пальто. В одной руке — перчатки, другой она придерживала сумку. Волосы слегка растрепал ветер.

— Вы давно здесь?

Николай хотел соврать.

Сказать: «Только что».

Но ответил честно:

— Давно.

Она посмотрела на часы.

— Тогда вы слишком пунктуальны.

Он улыбнулся.

— Я боялся опоздать.

— Куда?

Он не сразу нашёл ответ.

К ней.

Но это было нельзя произнести.

— На прогулку.

Марина усмехнулась.

— Прогулка никуда не убежит.

А Николай подумал, что именно этого он и боялся.

Не прогулки.

Её.

***

Они пошли в лес.

Марина любила лесные дороги за городом. Там не нужно было никому ничего доказывать, не нужно было говорить громче, чем хочется, и можно было остановиться посреди пути только потому, что понравился цвет неба.

Николай шёл рядом.

Он старался казаться спокойным.

Не получалось.

Он видел её профиль и думал, что никогда ещё женщина не занимала в его сознании столько места.

Причём это была не просто женщина.

В Марине существовало что-то двойственное, чего он сам ещё не умел объяснить.

Иногда, когда она говорила с ним тихо, он испытывал почти детское желание приблизиться, прислониться к ней, просто знать, что она рядом.

А в следующую секунду в нём вспыхивало совсем другое чувство.

Он хотел, чтобы она увидела в нём мужчину. Он хотел страстно заняться с ней любовью и удовлетворить её! Её, не себя!

Эти два желания сталкивались внутри него и оставляли после себя странную боль.

Он не понимал, почему рядом с ней ему хочется одновременно быть старше и младше своих лет.

Почему от одного её взгляда он то расправлял плечи, то чувствовал себя мальчиком, который ждёт одобрения.

Он не знал.

Пока.

***

— О чём вы думаете? — спросила Марина.

— Ни о чём.

— Значит, врёте.

Он засмеялся.

— Вы всё замечаете?

— Нет. Только когда мне интересно.

Николай посмотрел на неё.

— Вам интересно?

Она ничего не ответила.

Лишь улыбнулась.

И пошла дальше.

Этот маленький жест остался у него внутри сильнее любого признания.

Ему было достаточно.

Почти.

***

Лес постепенно сомкнулся вокруг них.

Дорога стала уже.

Солнце исчезло за ветвями, и воздух сделался прохладнее.

Где-то далеко стучал дятел.

Пахло влажной корой и опавшими листьями.

Николай почувствовал, что здесь Марина становится другой.

В городе она всегда находилась среди слов, людей, обязательств.

Здесь она могла молчать.

И молчание ей шло.

Они остановились у большого дерева.

Марина положила ладонь на его ствол.

— Смотрите.

Он посмотрел.

— Что?

— Ничего.

— Тогда зачем смотреть?

— Затем, что иногда ничего — это как раз то, что нужно увидеть.

Он хотел запомнить её именно такой.

Рядом с деревом.

Наедине с тишиной.

С лицом, в котором не было ни литературной славы, ни чужих разговоров.

Только женщина.

Марина.

***

Николай вдруг взял её руку.

Он сделал это почти невольно.

Сам испугался собственного движения.

Марина посмотрела на их руки.

Не отняла.

Тогда он наклонился и коснулся губами её кисти.

Один раз.

Потом ещё.

Ему показалось, что время остановилось.

Он поднял глаза.

Марина смотрела на него спокойно, но уже совсем иначе.

Он не мог прочесть этот взгляд.

И это сводило его с ума.

Николай сделал шаг ближе.

Поцеловал её у запястья, потом выше, у плеча.

Марина тихо вдохнула.

Этого было достаточно, чтобы в нём вспыхнуло желание идти дальше.

Он коснулся губами её шеи.

Остановился.

Словно спрашивал.

Она не оттолкнула.

И тогда он поцеловал её ещё раз — осторожнее, дольше.

Николай чувствовал запах её волос, тепло кожи, слышал собственное дыхание.

Ему хотелось растворить эту минуту, сделать так, чтобы у неё не было конца.

Он коснулся губами её щеки, виска, уха.

Она закрыла глаза.

Он попытался найти её губы.

Но Марина отвернула лицо.

Не резко.

Не испуганно.

Просто не позволила.

Николай замер.

Внутри него всё рухнуло.

Но она не ушла.

И это было ещё сильнее.

Он смотрел на неё, не понимая, что делать дальше.

Марина открыла глаза.

В них было столько нежности, что ему стало почти больно.

Он снова приблизился.

Не потому, что хотел победить её отказ.

Потому, что не умел ещё принимать предел.

Его губы снова коснулись её шеи.

Потом плеча.

Он опустился ниже,

он смог расстегнуть верх платья и коснуться губами её груди.

Ему показалось, как будто её сердце хочет вырваться наружу.

Но наружу «вырвалась» грудь. Небольшая, но упругая, и это у матери родившей троих детей. Он взял нежно сосок губами, не причиняя боли. На секунду Николай представил себя ребёнком на руках своей матери, настолько это взволновало его.

Но Марина вдруг остановила его рукой.

Несколько секунд она ничего не говорила.

Только смотрела.

А потом тихо произнесла:

— Достаточно, юноша.

Николай отступил.

Два слова.

Всего два.

Но именно в них вдруг прозвучала вся разница между ними.

Юноша.

Не мужчина.

Не возлюбленный.

Юноша.

Он почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо.

Ему хотелось исчезнуть.

Хотелось оправдаться.

Сказать, что он не хотел переступать черту.

Что он не виноват.

Что она сама позволила ему подойти близко.

Что он не знает, как себя вести рядом с ней.

Но он ничего не сказал.

Только опустил глаза.

***

Марина поправила одежду, возвращая на место всё, что позволила достать.

И они снова пошли.

Некоторое время молчали.

Каждый шаг давался Николаю тяжелее предыдущего.

Он думал, что всё испортил.

Что теперь Марина будет смотреть на него иначе.

Что завтра не пригласит.

Что скажет кому-нибудь о его глупости.

Он представлял десятки вариантов будущего, и каждый был хуже другого.

Но через несколько минут она сама нарушила молчание.

— Вы слишком серьёзно к себе относитесь.

Он посмотрел на неё.

— Я всё испортил?

— Нет.

— Тогда почему...

Она не дала ему договорить.

— Потому что у каждой вещи есть своё время.

Николай замолчал.

Он не понял.

Именно поэтому эти слова он потом вспоминал ещё много раз.

***

У каждой вещи есть своё время.

Он повторял их про себя и в тот вечер, когда вернулся домой.

Повторял, стоя у окна.

Повторял, когда лёг спать.

У каждой вещи есть своё время.

Но что, если времени не будет?

Что, если завтра она изменится?

Что, если завтра у неё появится другая забота?

Другой человек?

Другой путь?

Он вскочил с кровати.

Начал ходить по комнате.

Снова сел.

Открыл тетрадь.

Написал:

«Она знает, что я её люблю».

Посмотрел.

Зачеркнул.

Написал:

«Я хочу быть с ней».

Зачеркнул.

Третью строку он не смог написать.

Потому что понял: самое страшное было не в том, что он хотел её.

Самое страшное — ему было мало её как женщины.

Ему хотелось чего-то большего.

Хотелось стать человеком, которого она впустит туда, куда не впускают случайных людей.

Хотелось, чтобы она доверяла ему свои страхи.

Сомнения.

Слабости.

Хотелось, чтобы при виде него в её глазах появлялось то выражение, которое он видел сегодня, когда она не отстранила руку.

Это было уже не просто желание.

Это была зависимость, которую он пока ещё называл любовью.

***

На следующий день он почти не мог думать ни об учёбе, ни о книгах.

Всё возвращалось к одному.

К её руке.

К шее.

К груди.

К слову «юноша».

Особенно к слову «юноша».

Николай ненавидел его.

И одновременно любил.

Потому что в нём было всё.

И снисхождение.

И нежность.

И предел.

И обещание.

Он начал искать в памяти другие интонации Марины.

Как она спрашивала, ел ли он.

Как интересовалась, не замёрз ли.

Как поправляла его шарф.

Как однажды сказала, что ему нужно больше спать.

Такие мелочи почему-то становились для него доказательствами близости.

И тогда его охватывало странное, почти болезненное счастье.

Ему хотелось снова услышать от неё: «Берегите себя».

Не потому, что он действительно нуждался в совете.

А потому, что эти слова звучали так, словно он ей небезразличен.

***

В этом была его первая тайна.

Он не мог понять, чего именно хочет от Марины.

Иногда ему было достаточно просто сидеть рядом.

Слушать.

Смотреть, как она пишет.

Слушать, как она говорит о стихах.

Иногда ему хотелось прикоснуться к ней.

Иногда — обнять.

Иногда — забыть обо всём и назвать её только по имени.

А иногда ему хотелось совсем другого.

Чтобы она посмотрела на него так, как женщина смотрит на мужчину.

Он не видел противоречия.

Для него эти чувства были частью одного.

Возможно, именно поэтому они были так сильны.

***

Но вскоре в этой истории появился ещё один человек.

Сергей.

Точнее он был и раньше, до Николая.

Николай сначала старался не думать о нём.

Получалось плохо.

Имя существовало рядом с Мариной всегда.

Оно могло не произноситься вслух, но присутствовало.

В книгах.

В разговоре.

В её доме.

В её прошлом.

В том, как она вдруг становилась задумчивой.

Николай не знал, что именно чувствует к Сергею Эфрону.

Он не считал его врагом.

Невозможно было назвать врагом мужа женщины, которая тебе не принадлежит.

И всё же однажды он поймал себя на том, что спрашивает:

«Где он?»

Не потому, что хотел познакомиться.

Потому, что хотел знать, когда его рядом нет.

Это открытие испугало его.

***

Однажды Марина сказала:

— Сергей скоро вернётся.

Николай кивнул.

Только и всего.

А внутри него словно кто-то резко захлопнул дверь.

Он вдруг понял, что всё это время жил в пространстве, где Марина была почти свободна.

Свободна для разговора.

Для прогулки.

Для шутки.

Для его присутствия.

Теперь он ясно почувствовал: у этого пространства есть Хозяин.

И это был не он.

После этого слова Марины зазвучали иначе.

Он начал замечать то, чего раньше не замечал.

Как она говорит о Сергее.

Как иногда защищает его.

Как раздражается на него.

Как всё равно думает о нём.

И Николай понял страшную вещь:

ревность не обязательно появляется тогда, когда есть соперник.

Иногда она появляется тогда, когда ты впервые понимаешь, что у другого человека есть жизнь, в которой тебя может не быть.

***

Он не имел права ревновать.

Именно поэтому ревность делалась сильнее.

Он не мог спросить:

«Вы любите его?»

Не мог спросить:

«Я для вас кто?»

Не мог сказать:

«Я хочу быть важнее него».

У него не было такого права.

И всё же каждый раз, когда Марина произносила имя Сергея, Николай чувствовал в себе укол.

Он начинал ненавидеть не человека.

Он ненавидел обстоятельство.

То, что Марина была не одна.

То, что у неё существовала жизнь до него.

То, что он не мог стереть эту жизнь одним своим появлением.

Это было бессильно.

И от этого особенно мучительно.

***

Весной они снова много гуляли.

Николай стал замечать, что некоторые дорожки в лесу запоминаются лучше страниц книг.

Вот здесь она смеялась.

Вот здесь остановилась.

Здесь сказала, что не любит слишком прямых людей.

Здесь он впервые поцеловал её руку. Её шею.

Здесь она произнесла:

«Достаточно, юноша».

Он возвращался туда один.

Иногда.

Просто чтобы проверить, осталось ли там что-нибудь от того вечера.

Конечно, ничего не осталось.

Лес не хранит человеческих признаний.

Ему всё равно, кто любил под его деревьями.

Кто плакал.

Кто обещал.

Кто потом ушёл.

Лес просто продолжает расти.

И Николай вдруг подумал, что именно поэтому ему здесь спокойно.

Лес ничего не требует.

Не задаёт вопросов.

Не спрашивает, кем ты был вчера.

И кем станешь завтра.

***

Иногда он видел Марину вместе с детьми.

И это каждый раз действовало на него сильнее, чем он ожидал.

Когда она склонялась над Муром, что-то в нём становилось мягче.

Он видел в ней не только любимую женщину.

Он видел женщину, способную защищать.

Заботиться.

Ждать.

Терпеть.

Ему хотелось, чтобы такая же нежность однажды была направлена на него.

Он сам пугался этого желания.

Почему ему важно, чтобы она спрашивала, ел ли он?

Почему ему нравится, когда она поправляет его одежду?

Почему он способен весь день помнить, как она коснулась его плеча?

Он не знал.

Он просто знал, что от этого ему хорошо.

***

Так постепенно Николай начал строить внутри себя жизнь, которой в действительности ещё не существовало.

Он представлял, как они будут гулять летом.

Как он покажет ей свои стихи.

Как они уедут куда-нибудь в горы.

Как Марина будет читать его рукопись.

Как однажды скажет, что он настоящий поэт.

Как он станет известным.

А рядом будет она.

Иногда в этих мечтах появлялся дом.

Не Париж.

Не Россия.

Просто дом.

И Марина в нём.

Он не замечал очевидного: в его мечтах она занимала одновременно место любимой женщины, наставника и почти материнской защиты.

Эта смесь казалась ему естественной.

Он не пытался её понять.

Чувство не нуждалось в объяснении.

***

А Марина понимала больше.

По крайней мере, ему иногда казалось, что понимает.

Она могла неожиданно менять тему, когда разговор подходил слишком близко.

Могла смеяться над его серьёзностью.

Могла сама коснуться его руки — и тут же убрать ладонь.

Могла назвать его ребёнком.

А через минуту обсуждать с ним стихи так, словно перед ней равный.

От этого Николай сходил с ума.

Он никак не мог понять границу.

Где заканчивается её забота?

Где начинается её чувство?

И существует ли вообще эта граница?

***

Он снова попытался написать о ней.

Но теперь писал не стихотворение.

Писал портрет.

«Она умна».

Зачеркнул.

«Она красива».

Зачеркнул.

«Она сильна».

Оставил.

Потом добавил:

«Она одна».

Задумался.

Эту строку он тоже оставил.

Потому что именно одиночество в ней он почувствовал в первый день.

И именно оно, наверное, так сильно притянуло его.

Ему казалось: два одиноких человека нашли друг друга.

Позже он поймёт, что одиночество двух людей не всегда складывается в близость.

Иногда оно только делает зависимость сильнее.

Но тогда он этого не знал.

Он был счастлив.

***

И всё же после той лесной прогулки в нём что-то изменилось.

До неё он мечтал понравиться Марине.

После неё он начал бояться её потерять.

Это были разные состояния.

Первое давало силы.

Второе отнимало.

Он стал ждать от неё писем, записок, стихов.

Ждать её шагов.

Ждать, когда она позовёт.

Когда она позволит ему быть ближе к ней.

Он начал замечать расстояния.

Сколько времени прошло с последней встречи.

Сколько дней до следующей.

Есть ли у неё свободный вечер.

Когда Сергей вернётся.

Кто ещё приходит в её дом.

Он не задавал этих вопросов вслух.

Но они уже жили в нём.

***

Однажды вечером он стоял у окна и снова смотрел на дождь.

Париж возвращался к своему прежнему состоянию.

Мокрые крыши.

Серая улица.

Фонари.

Чужая речь.

Но теперь город казался ему другим.

Потому что в нём была Марина.

И он вдруг понял:

раньше он страдал от того, что никому не нужен.

Теперь у него появился человек, который стал нужен ему самому.

И это было ещё страшнее.

Потому что ненужность причиняет боль.

А нужность другого человека превращает эту боль в страх.

Страх потерять.

***

В ту ночь Николай снова открыл тетрадь.

Написал одну-единственную фразу:

«Почему она?»

Он смотрел на неё долго.

Мог бы написать «почему я люблю её?»

Но не написал.

Потому что вопрос был глубже.

Почему именно она?

Почему женщина старше его почти вдвое?

Почему женщина с мужем и детьми?

Почему женщина, в которой столько прошлого?

Почему та, рядом с которой он чувствует себя то ребёнком, то мужчиной?

Почему её голос действует на него сильнее собственного?

Почему именно Марина?

Он не знал.

И впервые его не удовлетворяло незнание.

Он хотел добраться до самого начала.

До того места в себе, откуда пришло это чувство.

До самой первой женщины.

До первого взгляда, который когда-то научил его, что женская близость может означать одновременно любовь, покой, восхищение и страх потерять.

Он ещё не понимал, куда ведёт эта мысль.

Но вопрос уже был задан.

И однажды ему придётся вернуться туда.

Назад.

В детство.

Туда, где ещё не было ни Парижа, ни Медона, ни Марины Цветаевой.

Туда, где всё началось намного раньше.

***

На другой день Николай увидел её издалека.

Она стояла у окна и разговаривала с кем-то в комнате. Он остановился на улице.

Ему вдруг стало страшно входить.

Вчера между ними произошло то, чего он не умел назвать. Не поцелуй — один поцелуй ничего не меняет. Не отказ — Марина не сказала ему «нет» так, как говорят человеку, которого хотят потерять.

Она сказала другое.

«Достаточно, юноша».

И теперь Николай понимал: это слово будет преследовать его.

Он вошёл.

Марина обернулась.

— Вы чего-то боитесь?

— Нет.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Опять врёте.

Он улыбнулся.

И впервые после вчерашнего почувствовал облегчение.

Она не оттолкнула его из своей жизни.

Значит, всё ещё можно было жить дальше.

Но как?

***

В разговоре она была совершенно обычной.

Спросила, что он читает.

Поинтересовалась, что он пишет.

Пожаловалась на погоду.

Рассказала какую-то смешную историю.

Николай слушал и постепенно успокаивался.

Но внутри него всё время жило вчерашнее.

Ему казалось, что между ними есть тайна, которой больше не существует ни у кого.

И от этого он чувствовал себя избранным.

Это было опасное чувство.

Оно заставляло его видеть знаки там, где могли быть просто жесты.

Если Марина задерживала на нём взгляд, он считал это признанием.

Если касалась руки — надеждой.

Если звала прийти — обещанием.

Если потом вдруг становилась холоднее — наказанием.

Он ещё не понимал, что человек, охваченный любовью, начинает читать другого человека как книгу, написанную исключительно для него.

***

Впрочем, Марина действительно выделяла его.

Это было видно.

Она доверяла ему свои тексты.

Говорила о том, о чём не со всеми говорила.

Могла попросить о помощи.

Могла спорить с ним.

Могла смеяться над ним.

Иногда, совсем неожиданно, становилась перед ним беззащитной.

Именно эти минуты были для Николая самыми дорогими.

Он не хотел только обладать её вниманием.

Ему хотелось заслужить его.

Чтобы когда-нибудь она могла сказать:

«Из всех людей, которых я знаю, я доверяю тебе».

Он не знал, что это уже не просто любовь.

Это была потребность стать необходимым.

***

Однажды Марина заговорила о России.

Не о политике.

О снеге.

О доме.

О детских голосах.

Николай слушал, не перебивая.

Он заметил, что её голос изменился.

Стал тише.

Он впервые понял, что перед ним женщина, которая носит внутри целую страну.

Ему захотелось защитить её от всего, что когда-либо причиняло ей боль.

Это желание было огромным и совершенно беспомощным.

Как можно защитить человека от прошлого?

Как можно вернуть умершее?

Как можно сделать так, чтобы то, что уже произошло, не произошло?

Он смотрел на Марину и чувствовал к ней не жалость.

Жалость была бы слишком простой.