Фатум

– Кто там с ней в комнате? Кто? В квартире нет никого, кроме нас.

– Я не знаю.

– Я не хочу, чтобы она выходила, – прошептал он.

Внутри все сжалось. А ведь правда. Я не знаю, какой вариант пугает меня больше: тот, в котором происходящее в комнате никогда не закончится, или тот, в котором Вика выходит оттуда. Стоп. Нет, нет, нет. Мы сами даем дорогу панике. Ее можно сдерживать, хотя бы пытаться. Если мысленно опустишь руки, она затопит тебя враз и ты захлебнешься. Нужно сдерживать ее до последнего. Тогда есть небольшой шанс, что она отступит.

– Она наша подруга, и с ней просто что-то случилось там, в комнате. Скорее всего, она просто перепила и ей там что-то… мерещится, – добавила я, сглотнув. На большее меня не хватило.

Мы просидели в полной прострации на кухне еще минут десять. Я лишь однажды обратилась к Вале, спросив ее, когда это вообще началось.

«Глеб ушел, минут через пятнадцать вы с Ваней отрубились, и где-то через полчаса все началось. Топот, грохот, и она орет то же, что и сейчас: уходи, уйди, отвали, все в этом духе», – ответила она.

Наконец все стихло. Стихло так же резко, как и тогда, когда я стояла у двери и ждала ответ Вики. Просто оборвалось. Я прикусила губу. Сейчас она выйдет оттуда. По крайней мере, я надеюсь, что выйдет именно она.

Но ничего не происходило. Минута, две. Пять. Я сидела лицом к коридору и пыталась глубоко дышать, чтобы не рухнуть в обморок. Не хотелось бы оказаться без сознания в квартире, в которой происходит такое.

На секунду я прикрыла глаза, потому что от перенапряжения в них началась резь, а когда открыла, она стояла в конце коридора. Ни звука открывающейся двери комнаты, ни звука ее шагов. Секунду назад ее не было в коридоре – и вот она стоит. Вроде бы наша Вика, только бледнее обычного.

Отклеив сухой язык от неба, я пробормотала:

– Вика? Это ты?

Она сделала шаг вперед. Я подскочила на стуле, инстинктивно отпрянув назад.

– Спокойно, – слабо улыбнулась она. – Это я. Все в порядке. Есть сигареты?

Я боялась отводить от нее взгляд. Вдруг, если я это сделаю, она исчезнет и кошмар с воплями и дракой в комнате продолжится? За моей спиной послышалась возня, затем раздался голос Вали:

– Вот, возьми. Я специально спрятала одну пачку, чтобы все не скурили.

Вика медленно зашагала по коридору. Липкий страх, сжимавший желудок все это время, немного ослаб только тогда, когда она шикнула на Ваню, согнав его со стула, уселась, закурила и сказала: «Да не ссать, это правда я». Ваня, медленно и с опаской обойдя Вику, уставился на ее спину.

– У тебя майка порвана сзади.

– Знаю, – ответила она.

* * *

– Это защитная реакция психики, ты не должна из-за этого переживать, – доносилось откуда-то из-под толщи воды.

Вика смотрела в стену.

– Не кори себя за это, люди часто впадают в ступор в стрессовых ситуациях, – продолжал бубнить голос, – просто их мозг таким образом пытается себя обезопасить от травмирующих мыслей и эмоций, но, если тебе захочется поплакать, не держи это в себе.

– С чего ты взяла, что я корю себя?

– Я твоя мать, и я могу догадываться, что с тобой происходит.

– Не можешь. – Вика медленно перевела взгляд на нее. – А еще ты даже на секунду не можешь перестать читать лекции и побыть человеком, а не училкой. У тебя нет другого тона, кроме менторского, только вот я – не твоя ученица.

– Твоего отца нет уже две недели, и ты не проронила ни слезинки. Ни в день его смерти, ни на похоронах, ни после. Я переживаю за тебя.

– Ты ведь не думаешь, что чем громче человек рыдает, тем ему больнее? – скривилась Вика. – Мам, пожалуйста, иди в свою комнату. Когда мне потребуется твоя консультация, я дам знать.

– Тяжело тебе придется в этой жизни, – вздохнула женщина. На носу у нее были очки в черной прямоугольной оправе. «Учительские» очки.

Взяв со стола чашку с чаем, она вышла из комнаты.

Вика все так же неподвижно сидела на диване, поджав под себя ноги, и смотрела в стену. В комнате горела одна настольная лампа, толком не освещавшая ничего, кроме горы тетрадок и книг на письменном столе. Шторы были плотно задернуты, чтобы свет фонарей с улицы не проникал в комнату.

– Она зануда, – донесся из угла странный механический голос.

Вика прикусила губу, стараясь дышать спокойно и медленно.

– Она зануда, – повторил голос из темноты.

– Пап, – прошептала Вика, зажмурившись, – пожалуйста, хватит. Мне страшно. Зачем ты здесь? Почему ты не уходишь?

– Ты моя птичка, – ответил голос, – я не хочу уходить.

Внутри все сжалось. Птичка – так он называл ее. До момента, пока конкуренты по бизнесу не превратили его лицо в кровавое месиво, выстрелив в упор, предварительно переломав руки и ноги. Ее отца хоронили в закрытом гробу, она не видела его тела, но все равно знала, как оно выглядит. Не из-за того, что ей это описали.

Просто он стоял в углу ее комнаты.

– Птичка, я хочу пить. Принеси мне воды, мне так хочется пить, – донеслось из темноты.

– Пап, ты умер. Ты больше не можешь ни пить, ни есть, ты умер.

Ее трясло мелкой дрожью. Лишь бы он не выходил из темноты, лишь бы не выходил и стоял там, где стоит.

Ответа не последовало. Вика глубоко вдохнула и задержала воздух. Господи, вот бы он ушел. Мертвый отец стоял в углу ее комнаты со дня похорон.

Две недели назад, после поминок, которые вызывали у Вики такое же отвращение, как свадьбы или корпоративы, она зашла в свою комнату и рухнула на диван, не включая свет и не раздеваясь. Чувствуя, как в больном желудке жжется пара стопок водки, опрокинутых без закуски, она думала о том, что вот так бы и лежать до конца жизни. Молча, не двигаясь, в темноте. А потом просто перестать существовать. Это не было отчаянием или болью. Просто огромная, опустошающая усталость. Она уже потихоньку проваливалась в тяжелый, тревожный сон, но тут из угла комнаты донеслось: «Принеси попить». От неожиданности она подскочила на диване и громко выругалась:

– Блядь! Кто? Кто здесь?!

Тишина.

– Это папа.

– Что?!

Вместо ответа от густой тени в углу отделилась фигура. Мужской силуэт как-то ломано, дергаясь, словно марионетка, начал двигаться к незашторенному окну. Дойдя, он замер в неестественной, перекошенной позе – наклонившись набок, руки свисали плетями. Свет от фонарей бил ему в спину, но Вика все равно разглядела лицо. Остатки лица. Кровавый фарш, мутные, подернутые пленкой глаза, перекошенный рот. Это действительно был ее папа. Она всегда узнает его, даже таким.

С тех пор отец не уходил из ее комнаты. Мать не видела его, видела только Вика. Он редко говорил что-то осмысленное, в основном просто просил дать ему попить. Кажется, он не понимал, что умер.

– Птичка, дай папе воды, – снова донеслось из угла.

– Папа, оставь меня, – тихо ответила Вика. – Если ты все еще мой папа, уходи отсюда, я прошу. Я больше не могу. Я люблю тебя, ты это знаешь, и я никогда не смогу смириться с твоей смертью. С такой смертью. Идет расследование, но тем, кто это сделал, скорее всего, удастся легко отделаться, ты ведь сам это понимаешь. Их не упекут, у них слишком много денег и связей, я ничего не могу с этим сделать. Пожалуйста, не делай мне еще больнее. Пожалуйста, уходи из моей комнаты, умоляю.

Тишина. Вика закрыла глаза. Сколько прошло времени? Минута, пять, десять? Каждую секунду она боялась снова услышать этот жуткий голос. При жизни ее папа никогда так не разговаривал, у него был красивый бас, и он часто заразительно смеялся. Видимо, голос человека умирает точно так же, как и его тело.

Ни звука. Вика приоткрыла один глаз. Никого. Неужели ушел?

«Сраная жизнь, – подумала она с горечью. – Мой отец умер две недели назад, и я радуюсь тому, что его больше нет в моей комнате. Как это вообще называется?»

«Это называется здравый смысл, – ответил ей внутренний голос. – Жить с живым папой – это прекрасно, но жить с мертвым папой – так себе идея».

Вика вздохнула и поднялась с дивана. Нужно разобраться в счетах за жилье, которые принесла мать.

«Я сегодня весь вечер проверяла домашние задания, гору тетрадок просмотрела, глаза режет до слез, не могу больше смотреть в бумажки. Займись чем-то полезным, отвлечешься», – сказала она, шлепнув на стол пачку квитанций. Возможно, в этом было разумное зерно.

Надев очки, Вика погрузилась в изучение бумаг. И откуда только такие цифры в счете за свет, если в ее комнате преимущественно темно?

– Птичка, – раздалось у нее за спиной.

Сердце пропустило удар. Столбцы циферок превратились в размытое пятно.

– Птичка, повернись, папа хочет тебя обнять.

Вика закрыла глаза. Нельзя поворачиваться, нельзя, это плохая идея. Нет, нет, нет. Только не поворачивайся. Надо просто подождать, пока он уйдет.

Она почувствовала, как то, что было у нее за спиной, переместилось и теперь стоит сбоку. «Если открою глаза, увижу это боковым зрением. Если повернусь – увижу полностью». До этого она видела лишь его очертания, слабо подсвеченные тусклым фонарным светом, но сейчас на столе по правую руку от нее горела настольная лампа. Ее света хватит, чтобы все увидеть отчетливо.

– Открой глаза, птичка, – раздалось у нее прямо над ухом. Запахло протухшим мясом.

«Это все еще твой отец. Да, мертвый. Возможно, немного подгнивший. Но это твой папа. Не случится ничего страшного, если ты на него посмотришь». Она чувствовала, как в ступни и кисти рук перестает поступать кровь. Вика резко открыла глаза и уставилась перед собой. Он был сбоку, нависал над ней в строгом черном костюме. Видимо, в том, в котором его похоронили. Стоял, неестественно наклонившись вправо, руки все так же бесконтрольно болтались. Мутные, заплывшие глаза смотрели прямо на нее.

– Пойдем с папой, птичка. – Из перекошенного рта воняло гнилью. – Папа не хочет уходить один.

4

– Я надеюсь, ты объяснишь, что это было. Мы тут чуть коньки не отбросили от ужаса. – Паника сменилась злостью, я барабанила пальцами по столу, буравя взглядом Вику.

Она сделала долгую затяжку. Интересно, хозяйка квартиры разрешает курить на кухне? Потому что если нет, то у Вали будут большие проблемы. Куревом провоняло абсолютно все.

– Там был мужик.

– Какой мужик?!

– Я не знаю. Я не хочу с ним говорить, меня достали эти мертвяки. Он не хотел уходить, я пыталась его прогнать.

– Мертвяки?

– Ага.

Градус абсурдности происходящего зашкаливал.

– Почему у тебя майка разодрана? – тихо спросил Ваня.

– Я же сказала, я пыталась его выгнать, он сопротивлялся. Он не хотел уходить. Он и сейчас не хочет.

– В смысле?

– В смысле, он все еще там. В комнате.

Я глубоко вдохнула и закрыла глаза. Ясно. Мы, четверо молодых людей от двадцати до двадцати трех лет, сидим в съемной однокомнатной квартире. Пьяные. Точнее, так – с жутким похмельем. Одна из нас – стоит отметить, регулярно пьющая барышня, – утверждает, что в комнате, в которую она отправилась спать, есть какой-то мужик, который не хочет оттуда уходить. Не просто мужик – мертвяк. И что прикажете с этим делать?

«Я студентка факультета психологии, а не член команды охотников за привидениями», – уныло подумала я.

– Я должна разобраться с этим, выгнать его. Обещайте, что не будете приближаться к комнате. – Вика затушила бычок и встала. – Сидите здесь, что бы там ни происходило. Договорились?

Мы переглянулись.

– Вот и славно.

Не дождавшись ответа, она исчезла за поворотом коридора.

– Я хочу уехать домой, – сказал Ваня, уставившись на свои носки в желто-зеленую полоску.

Я не успела прокомментировать его заявление, потому что в этот момент Валя сползла по стене на пол и зарыдала.

– Пожалуйста, не бросайте меня. – Она уткнулась головой в колени, обхватив их руками. – Мне страшно. Не уезжайте, я прошу, пожалуйста. Этот мужик… Мне уже говорили про него. Я не поверила, я думала, она прикалывается надо мной. Но теперь Вика там, и она тоже говорит, что видит его… Я не понимаю, я ничего не понимаю, мне страшно.

Я в замешательстве смотрела, как дергаются от всхлипываний ее костлявые плечи. Всю жизнь Валя пыталась создать образ уверенной в себе, наглой и бесстрашной стервы, эдакой современной ведьмы с айфоном и профилем в социальной сети. Хвасталась, что смотрит фильмы ужасов одна с выключенным светом, гуляет по кладбищам ночью и «совершает обряды». На вопрос «Что за обряды?» она загадочно улыбалась и отвечала, что мы всё узнаем, «когда придет время». А теперь эта самоуверенная девочка, с ног до головы одетая в черное, трясется от ужаса и размазывает по лицу свой готический макияж. Не то чтобы я не знала, что все это было бутафорией и притворством, но всегда неприятно смотреть, как рушится чей-то годами тщательно выстраиваемый образ, обнажая неприглядное, жалкое истинное нутро.

– В смысле? Ты знаешь, что за мужик там, в комнате? – Ваня перевел на нее напряженный взгляд.

– Позавчера у меня были гости. Ну, мои однокурсники. Мы пили, общались… Как всегда. Меня подозвала Катя. Она нормальная, не поехавшая какая-нибудь. И она даже не пила в тот вечер, абсолютно трезвая была. Она попросила сходить с ней на кухню, сделать чай. И сказала мне, что видит в углу комнаты какую-то фигуру, мужской силуэт… Спросила, вижу ли его я. А я ничего такого не видела. Я подумала, что это дурацкий прикол, что она издевается надо мной, я психанула и ушла с кухни. Но после этого… Все как-то быстро засобирались домой, уехали буквально через пятнадцать минут. Не знаю, может, она и им сказала про этого мужика, и они испугались. Я не поверила Кате, очень злилась, думала, что она специально подстроила так, чтобы все уехали. Только за что ей так поступать со мной? Я ничего плохого не сделала ей…

– Ты видела эту фигуру? Потом видела? – перебил Ваня.

– Не знаю… Нет. Мне было не по себе, но это, наверное, из-за того что я расстроилась и перенервничала. И еще я очень крепко сплю, потому что… Ну… В общем, я пью снотворное. Оно вырубает меня так, что без четырех-пяти будильников не встану. В тот вечер я выпила таблетку и легла спать. Ничего необычного не было.

Из комнаты опять донесся грохот.

– Твою мать, – прошептала Валя, сжав пальцами виски, – опять. Опять началось.

Я встала и подошла к стоявшему у окна Ване. Он смотрел в одну точку и покусывал губу. Я взяла его за руку, мокрую и холодную, словно он только что играл в снежки без варежек.

– Слушайте, тут происходит какая-то дичь. У меня нет никаких объяснений этому мракобесию, но давайте мыслить здраво: пока что никому из нас ничего не грозит. Если мы, конечно, сами не наворочаем ерунды. Например, не ломанемся в ту комнату. Но мы не полезем.

– Может, позвоним в полицию? – Шмыгая носом, Валя с надеждой уставилась на меня.

Ее агрессивный грим размазался по всему лицу черно-красно-коричневым пятном.

– Ага, – скривилась я, – и скажем, что на нашу подругу напал полтергейст? Брось. Кому мы вообще можем позвонить? Родителям? Думаю, тогда за нами вышлют дурку. Мы, конечно, можем свалить из квартиры… Но что-то мне подсказывает, что пока не нужно этого делать, не будем оставлять Вику одну. Давайте просто спокойно подождем.

– Как можно спокойно ждать, когда такое творится? – прохныкала Валя. – Мне страшно.

Ваня аккуратно высвободил свою руку из моей и добавил:

– Если честно, мне тоже.

– Думаете, мне не страшно? Кто-нибудь считает, что у нее просто белочка?

– Если это окажется так, я, пожалуй, пойду и закодируюсь.

Мы уставились друг на друга. У меня задрожали уголки губ, норовя растянуться в улыбку. Внезапно вся ситуация показалась мне сценой из очень плохого, малобюджетного фильма ужа-сов. Декорации – говно, актеры – бездари, и ни одного положительного отзыва на «Кинопоиске». Я не выдержала и нервно рассмеялась, ожидая, что ребята накричат на меня, – поводов для смеха было маловато, – но Ваня сначала коротко хихикнул, а потом тоже засмеялся. Валя потерла опухшие от слез глаза и улыбнулась.

Мы смеялись тихим, нервным, напряженным смехом.

– Хватит, – донесся из комнаты голос Вики. – Прекратите смеяться. Ей это не нравится. Она сейчас выйдет за вами, если вы не заткнете ваши рты и не будете сидеть как мыши.

Веселье закончилось так же резко, как началось. Мы перестали смеяться, переглянулись, затем Валя молча встала, подошла к холодильнику, протиснулась в промежуток между ним и стеной и уселась на пол. Не говоря ни слова, я последовала примеру Вали. Последним в наше сомнительное убежище пролез Ваня.