Ты солгал, что я твоя...

— Твои вещи сверху пока разберут, — сказал он, вынимая карандаши. Я потянулась к ним прежде, чем успела решить, нужны ли они мне. — Ты рисовала. Я помню, как ругалась из-за затупленных карандашей. Здесь точилка есть. Бумага тоже. Если захочешь, попробуй.

Я взяла карандаш привычным движением и замерла. Провела по листу, нажала сильнее. Как рисовать, я помнила, хотя о себе не могла рассказать почти ничего. На бумаге получилась чашка, та самая, с отбитой ручкой. Я заштриховала трещину и остановилась. Вадим смотрел на рисунок, наклонившись ко мне. Я спросила, была ли у нас такая. Он ответил, что могла быть. Посуду разбивали, меняли, он за всем не следил. Я прижала лист к груди и решила сохранить его, даже если чашки никогда не существовало.

Перед сном Кира помогла мне привести себя в порядок и прикрыла дверь, услышав в коридоре шаги Тамары. Я была благодарна за эту маленькую заботу. Когда медсестра вышла, Вадим постучал и остался за дверью. Я разрешила войти, увидела подушку у него под мышкой и растерялась. Он положил её на диван у стены, стянул часы, сел. На вопрос, будет ли здесь спать, ответил, что останется, если я не возражаю. Я долго смотрела на его широкую спину. В доме, который мне предстояло считать своим, я искала защиты у человека, лишившего меня прежней жизни.

Глава 6

Я проснулся, услышав, как Нина шёпотом зовёт Киру. Она лежала с закрытыми глазами и сжимала край одеяла. Я поднялся, спросил, что болит. Нина вспыхнула и попросила медсестру. Я нажал кнопку вызова, но остался у кровати, дожидаясь объяснений. Тогда она попросила меня выйти. Я подчинился неохотно и разозлился на себя. Ей было плохо, а я ещё требовал отчёта.

Кира прикрыла дверь перед моим лицом. Я остался в коридоре, прислушиваясь к шуму воды в ванной и тихому разговору. Мог купить любую кровать, привезти специалистов, снести стену между спальней и санузлом. Сейчас от меня требовалось лишь не мешать Кире. За дверью плакала Нина, а медсестра терпеливо ей что-то объясняла. Постепенно всхлипы стали тише, я уже мог разобрать Кирины слова. Прижавшись затылком к стене, я вспомнил, как торопливо укладывал девушку на заднее сиденье. Тогда мне казалось, что главное успеть довезти её до врачей.

Я вернулся, когда меня позвали. На столе стоял таз, Кира убирала бельё в пакет. Нина лежала на боку, отвернувшись к окну. Когда я обошёл кровать, она закрыла лицо ладонью и попросила не смотреть. Я едва не сказал, что всё нормально. Ничего нормального для неё в этом не было. Даже сменить мокрую постель без чужой помощи она теперь не могла. Я стоял у кровати и видел то, что ей хотелось от меня скрыть. За бодрое утешение она имела полное право запустить в меня ещё одним стаканом.

— Я принесу свежей воды, — сказал я, взяв графин. Нина убрала ладонь от лица и посмотрела на меня опухшими от слёз глазами. Я задержался у двери. — Скажи, что ещё нужно, Нина. Сам я могу не догадаться.

Она попросила убрать зеркало напротив кровати. Я снял его и сам отнёс в кладовую, не отдав Тамаре, которая потянулась за рамой. В кладовой пахло картоном и лавандой. Ставя зеркало к стене, я поймал своё отражение. Ещё недавно я и представить не мог, что буду выбирать женщине мягкие носки и прислушиваться к скрипу её кровати. Теперь старался угадать по лицу, не больно ли ей, не хочет ли она пить. А паспорт, по которому можно было найти её мать, держал в своём сейфе.

Виктор ждал в кабинете. На столе лежал Нинин настоящий телефон, заряженный, со множеством пропущенных звонков. Виктор рассказал о поисках. Мать подала заявление о пропаже дочери. Последний известный маршрут вёл к типографии, откуда Вера собиралась вернуться домой. По наезду всё ещё шла проверка, но розыск Веры Лукиной пока не связали с записью о Нине Орловой. На обращения матери Павел Ильич отвечал, что её дочери у них нет. В ответах на запросы ссылался на травму головы и добивался отсрочки её опроса. Лечащие врачи такого запрета не давали. Я провёл рукой по лицу. После этих новостей мне предстояло велеть Виктору и дальше прятать её. Даже произносить такое вслух было противно. Он ждал указаний, упёршись ладонями в стол. Ни один из нас уже не мог притвориться, что лишь помогает растерявшемуся после аварии человеку.

— Убедись, что в дом никто не войдёт без моего ведома, — приказал я. Он посмотрел на закрытую дверь, за которой прошла Кира. — Лечению не мешать. Врачей пропускать. Обо всех остальных докладывай мне лично.

Виктор спросил, до какого момента я собираюсь продолжать. Я поднял голову. Он был со мной давно и знал, когда можно возразить. В этот раз время выбрал не то. Я обошёл стол и прижал его плечом к шкафу. Телефон упал на пол, прокатился под кресло. Виктор даже не поднял рук, только смотрел в лицо. От его спокойствия хотелось ударить. Я отпустил, когда услышал, как в коридоре Нина зовёт Тамару. Мой собственный голос, которым я ответил ей через дверь, оказался мягче, чем я ожидал.

Нина сидела в коляске у окна. Кира разрешила ненадолго пересесть, и теперь Нине хотелось выехать на террасу. Плед съехал с подножек, колесо застряло у края ковра, который рабочие забыли убрать из гостиной. Я подобрал плед, откатил коляску и убрал ковёр, едва удержавшись от крика на Тамару. Нина молча следила за мной. Я спросил, что случилось, и она показала на мою руку. После стычки с Виктором на костяшке снова кровила ссадина. Я соврал, что зацепил шкаф. Нина потянулась за салфетками.

— Дай сюда, — попросила Нина и поймала мои пальцы. Я опустился перед ней, ошеломлённый тем, как естественно она это сделала. Она промокнула кровь, нахмурилась. — Ты можешь хоть немного беречь себя? Я на тебя смотрю и всё время думаю, что ты тоже сейчас свалишься. Что тогда делать?

От её заботы становилось паршивее, чем от обвинений. Я сидел на корточках, пока Нина вытирала мне руку, и с трудом удерживался, чтобы не обнять её. Поцеловал пальцы, державшие салфетку. Она смутилась, но руки не отняла. Я открыл дверь на террасу и осторожно провёз коляску через порог. В саду пахло влажной землёй. Нина подняла лицо к небу, глубоко вдохнула. На поручне сидела синица и, поворачивая голову, разглядывала нас. Нина попросила хлеба. Я вернулся с кухни с целым батоном и впервые услышал, как она смеётся от души. Отщипнув крошечный кусок, она велела отнести остальное обратно. Я послушался, поймал Лидину улыбку и сердито посмотрел на неё. Хотелось задержаться на террасе и поверить, что я привёз домой жену, с которой мы вместе переживаем беду. В кабинете в ящике всё ещё лежал телефон, по которому её искала мать.

Глава 7

По моей просьбе Кира вернула зеркало, поставила на стул напротив и достала расчёску. Волосы на затылке спутались. Пока она осторожно разбирала пряди пальцами, я рассматривала себя. На лбу светлел шрам, которого я не помнила. Кира сказала, что он старый, к аварии отношения не имеет. Я потрогала его, пытаясь представить, обо что могла удариться. Хотелось узнать о себе хотя бы что-нибудь. Носила ли я всегда длинные волосы, красилась ли по утрам, нравилось ли мне собственное лицо.

Я попросила ножницы. Кира остановилась с расчёской в руке и уточнила, насколько коротко я хочу подстричься. До плеч, ответила я. Она предложила позвать парикмахера, а я рассердилась и потянула к себе прядь. Даже волосами мне не давали распорядиться самой. Быстро сесть нельзя, наклониться нельзя, за носками приходится просить кого-нибудь сходить. Теперь ещё и прядь отрезать разрешат после совещания. Кира положила расчёску на стол и объяснила, что хочет уберечь меня от кривой стрижки. Решение подстричься она оспаривать не собиралась.

— Я сама решу, как мне стричься! — крикнула я и испугалась собственного голоса. Кира осталась на месте. В дверях появился Вадим, и я сильнее сжала прядь. — И его не зови! У меня руки работают. Дай ножницы, я хочу это сделать сама!

Вадим шагнул к столу, но Кира подняла ладонь и объяснила, что спорим мы лишь о том, кто будет меня стричь. Он коснулся пряди на моём плече, провёл по ней пальцами и нахмурился. Я ждала запрета, уже готовая сделать наперекор. Вадим спросил, давно ли я решила. После крика отвечать на такой обыденный вопрос пришлось почти спокойно. Я сказала, что захотела подстричься только сейчас. Он отпустил прядь и велел Тамаре найти хорошего мастера.

Одну прядь я всё-таки отрезала сама. Кира принесла маленькие ножницы и придержала волосы. Лезвия щёлкнули, прядь упала на колени, и мне стало легче. Вадим смотрел на неё так, словно я испортила дорогую вещь. Я спросила, очень ли страшно выгляжу. Он присел перед коляской, взял меня за подбородок, повернул лицо к свету и сказал, что страшно я выглядела на дороге. Я перестала улыбаться. Вадим заметил это, отпустил меня и отошёл к окну.

Парикмахер приехала с большим чемоданом. Раскладывая инструменты и болтая с Кирой, спросила, люблю ли я чёлку. Я призналась, что не знаю. Она объяснила, какие варианты подойдут к моему лицу, и ждала, пока я выберу. Я едва не расплакалась. Наконец меня спрашивали о том, чего мне хочется сейчас, и я могла ответить. Волосы падали на накидку, щекотали кисти. Я следила за отражением, иногда просила оставить длиннее. Вадим несколько раз подходил к двери и уходил. Мастер продолжала обращаться только ко мне.

После стрижки я устала. Кира помогла мне лечь, принесла воду и проверила кожу в местах, на которые приходилось давление при сидении. Мы уже могли обсуждать уход без мучительных пауз. Я задавала вопросы, иногда смеялась над собственной растерянностью. О мочевом пузыре и кишечнике говорить всё ещё было неловко, но я хотя бы понимала, что делать. Кира напомнила, что на обучение потребуется время. Никто не назначал мне дня, к которому я обязана справляться без помощи. Я спросила, чему ещё смогу научиться. До этого меня занимало лишь то, чего я больше никогда не сумею.

Вадим принёс ужин на подносе. Лида приготовила рыбу без костей и положила гарнир отдельно. Я попросила его поесть со мной. Он сказал, что поест позже, и я отодвинула тарелку. Вадим посмотрел на неё, подозвал Тамару и попросил ещё один прибор. Ел он быстро, словно его вот-вот должны были отвлечь. Я разглядывала кольцо на его руке. Заметив мой взгляд, он замедлился и спросил, о чём я думаю.

— Как ты со мной жил, если я такая злая? — спросила я, ковыряя рыбу вилкой. Он усмехнулся и наклонился к моей тарелке, но я отодвинула её. — Костей нет, я проверила. Ответь лучше. Мне теперь всё сойдёт с рук? Я могу срываться на тебе, а ты будешь терпеть, потому что виноват?

Он положил вилку и сказал, что я имею право злиться. Я ответила, что спрашиваю о другом. Мне хотелось знать, как мы жили до больницы. Из-за чего спорили, мирились ли за ужином, как ему удавалось меня рассмешить. С каждым вопросом Вадим всё сильнее напрягался, и я умолкла. Наверное, ему было трудно вспоминать меня здоровой после того, что случилось на дороге. Мне и самой было больно представлять женщину, которая ходила по этому дому без чужой помощи. Я решила спросить в другой раз.

Пока Кира занималась бумагами, Вадим остался со мной. Включил старую комедию. Я то и дело смеялась, а он поворачивался ко мне, порой пропуская шутку. От этого внимания становилось тепло и неловко. Он заметил, что короткая прядь лезет мне в глаза, и поправил её. Я позволила ему задержать руку у виска. Мне хотелось нравиться ему такой, какой я была сейчас.

Глава 8

Она спрашивала о нашей жизни, а я вспоминал пустой дом, в котором не включал свет, возвращаясь по вечерам. Женские туфли в прихожей никогда не оставались надолго. Если за ужином у меня сидели люди, они дожидались решения по своим делам. Мне было что рассказать о себе, но общей жизни у нас с Ниной не было. Ей хотелось знать, где мы встретились, кто первым подошёл, чем она мне понравилась. Я сидел в кресле напротив неё и обдумывал историю нашего знакомства. Нужно было придумать такую, в которую она захочет поверить.

Я сказал, что мы познакомились в кафе. Нина рисовала на салфетке и рассердилась, когда я без спроса взял её посмотреть. Она улыбнулась и потянулась за карандашом. История ей нравилась, я видел это и продолжал. Рассказал о неудачном кофе, о предложении подвезти, от которого она отказалась, и о том, как на следующий день опять пришёл в кафе. Говорить становилось легче. Нина слушала, не перебивая. Узнай она правду, оттолкнула бы меня, а теперь улыбалась выдуманной мною встрече.

— А почему ты всё-таки вернулся? — спросила Нина. Она рисовала мой ботинок, и карандаш остановился над складкой у шнуровки.

— Потому что захотел тебя увидеть, — ответил я и впервые за весь разговор не солгал. — Очень захотел. А когда я чего-то хочу, отступать не привык.

Она подняла глаза и чуть улыбнулась. Я понял, что нравлюсь ей. Хотелось остаться с ней вдвоём, чтобы никто не стучал в дверь, не заглядывал с медицинской сумкой и не отвлекал звонками. Я потянулся к её ладони, но Нина напряглась. Она ещё вздрагивала, когда я приближался слишком быстро. Заставил себя отодвинуть кресло. Пусть привыкает. Я умел ждать, если знал, что в конце концов получу то, чего хочу.

Документы она попросила после разговора с Кирой. Медсестра собирала папку для выезда на консультацию, и Нина захотела увидеть свидетельство о браке. Я вышел из спальни, позвал Виктора и закрыл за нами дверь кабинета. Поддельная копия уже лежала у него в папке. Сделана она была убедительно. Павел Ильич принял ложные сведения для больничной регистрации, но моей женой Вера Лукина от этого не стала. Я знал, как быстро всё раскроется, если кто-нибудь за пределами клиники решит проверить документы.

Нина рассматривала копию, провела пальцем по фамилии и спросила про оригинал. Я ответил, что он среди документов, которые приводят в порядок после аварии. Сам слышал, как жалко это звучит. Она поверила. У неё болела спина, впереди был осмотр, и тревожило её то, как она перенесёт дорогу сидя. В копии она искала подтверждение моим словам. На печати она взглянула мельком. Я убрал бумагу в медицинскую папку и почувствовал облегчение, за которое тут же себя возненавидел.

Нина продолжала просить одежду, которую носила до больницы. Я велел Виктору купить ношеный кардиган, шарф и пару книг с загнутыми страницами. Он посмотрел на меня с осуждением. Я сделал вид, что не заметил. Виктор выполнил приказ и привёз вещи в пакете. Перебрав их, я оставил только шарф с книгами. От кардигана пахло чужими духами. Представил, как Нина прижмёт его к лицу, пытаясь вспомнить свою жизнь, и отшвырнул вещь на стул.

Тамара пришла за чашками и задержала взгляд на пакете, книгах, моей руке на шарфе. Я приготовился оборвать её, если начнёт спрашивать, но она молча взялась за посуду. Чашки звякнули, Тамара извинилась. Я поймал её за запястье и потребовал объяснить, что она хочет сказать. Она посмотрела на мою руку, затем мне в лицо и ответила, что Нина всё время спрашивает о своём любимом завтраке. Я велел назвать любой. Тамара медленно покачала головой, и я сильнее сжал её запястье.