Тени чужого неба

Ирина Волкова

Тени чужого неба

Глава 1.

Катя не осознавала что уже вышла из больницы и не понимала, что стоит на крыльце. Ноябрьский воздух ударил в лицо, возвращая в реальность, и она вдохнула его жадно, будто внутри здания, в коридорах с зелёными стенами, было нечем дышать. В голове все еще звучал голос лечащего доктора, окончательно похоронивший надежду.

Врач говорил долго. Катя слушала вежливо, кивала, смотрела на его руки — они двигались по столу, перекладывали бумаги, и это было легче, чем смотреть ему в глаза. Потом он замолчал, и в тишине прозвучало то, что она уже знала, но боялась услышать вслух:

— Екатерина, мы сделали всё, что могли. Лечение не дало результата. Боюсь, в вашем случае детей не будет. Никогда.

«Никогда» прозвучало не как приговор, а как констатация. Будто он сказал «автобус не придёт» или «хлеб подорожал». Обыденно. Мимо.

Катя кивнула, расписалась в журнале, забрала пакет с выпиской и вышла.

На улице накрапывал дождик. Мелкая, нудная морось, от которой не спасает капюшон. Катя натянула его, прижала пакет к груди и пошла к остановке.

Город жил своей жизнью: кто-то бежал, кто-то разговаривал по телефону, кто-то тащил пакеты из магазина. Катя шла медленно, и ей казалось, что она движется сквозь стеклянный туннель — всё вокруг было отчётливым, но недосягаемым. Будто она просто зритель и смотрит на все со стороны.

Белые пряди выбивались из-под капюшона. Она не прятала их — давно перестала. В двадцать три седая девушка со шрамом через всю щёку — это притягивало к ней чужое внимание, заставляя окружающих разглядывать ее более пристально, как какую то зверушку в зоопарке. Сначала она ненавидела эти взгляды. Потом научилась не замечать и не бояться.

Остановка была обычной: стеклянный навес, облезлый плакат с расписанием, лужа, в которой отражалось серое небо. Катя села на скамейку, поставила пакет рядом. Ждала автобус.

Рядом стояла женщина с девочкой. Девочке было года четыре, не больше. Она была одета в розовый комбинезон и смешную шапку с помпоном, из которого торчали пухлые руки и красный нос. Она что-то рассказывала маме, тихо, но увлечённо — Кая слышала обрывки:

— …и тогда дракон сказал «я не злой, я просто большой»…

Мать слушала, улыбалась, поправила ей шарф. Обычная картина. Мать и дочь. То, чего у Кати никогда не будет.

Она не завидовала. Нет. Она просто смотрела, и внутри было пусто — не больно, не горько, а пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель: стены есть, пол есть, а жить нельзя.

Девочка обернулась, посмотрела на Катю. Не испугалась — дети редко пугаются шрамов, они ещё не знают, что это «страшно». Она просто смотрела с любопытством.

— Ты тоже ждёшь автобус? — спросила она.

— Тоже, — ответила Катя.

— А куда ты поедешь?

— Не знаю, — сказала Катя и впервые за день улыбнулась. — Может, далеко.

— Мама говорит, далеко — это где бабушка живёт.

— Да, — кивнула Катя. — Наверное, где-то там.

Мать мягко потянула девочку за руку: не грубо, не одёргивая — просто «не отвлекай тётю». Девочка послушно отвернулась, но тут же продолжила что-то шептать маме, и Катя слышала: «…у тёти волосы как у бабушки, белые…»

Она не обиделась. Она подумала: «Хорошо, что у этой девочки есть мама. Хорошо, что ей не доведётся узнать, каково это — жить без неё».

Потом всё случилось быстро.

Из-за поворота, метрах в тридцати от остановки, вылетела машина. Тёмная, грязная, с разбитым бампером. Она шла юзом, визжа резиной, и Катя увидела за рулём лицо — искажённое, то ли пьяное, то ли в панике. Машина неслась прямо на остановку.

У Кати было чуть больше секунды. Может — две.

Она увидела всё сразу: машину, себя, женщину с девочкой. И поняла — может отскочить. Влево, за край навеса. Там безопасно. Тело знало это: она учила его спасаться, учила чувствовать опасность, учила не ждать, пока кто-то спасёт. Тело знало, как выжить.

Но Катя не отскочила.

Она шагнула вперёд, к женщине с девочкой, и толкнула. Тяжело, обеими руками, всем телом — не в сторону, а прочь от остановки, на газон. Женщина вскрикнула, девочка закричала, и они упали — неудачно, больно, но за пределы остановки, за пределы того места, куда неслась машина.

Катя увидеть это не успела.

Был удар. Короткий, тупой, как кулак в грудь. Потом — ничего.

Ни боли. Ни страха. Только странное ощущение, будто она наконец-то выдохнула — после долгого, бесконечного вдоха, который длился всю её жизнь.

Последнее, что она услышала, — голос девочки. Тонкий, испуганный:

— Мама, тётя упала…

Потом — тишина.

Катя лежала на асфальте, и небо над ней было серым, ноябрьским, мокрым. Она не видела его — просто знала, что оно там.

Где-то далеко кричали люди. Подъезжала «скорая». Мать прижимала девочку к себе и плакала. Жизнь шла своим чередом, но Катя больше не была её частью.

Она подумала — не словами, а ощущением: «Хорошо. Хотя бы так».

И тишине ответил ветер — не воронежский, не ноябрьский. Другой. Холодный, горький, пахнущий землёй, которую она не знала.

Серое небо дрогнуло, потемнело — и погасло.

***

Сначала не было ничего. Ни света, ни сумерек — даже темноты не было. Просто — отсутствие. Будто кто-то выключил не только зрение, но и само ощущение, что ты есть.

Потом появился звук. Не сразу — издалека, как радио в соседней комнате, которое кто-то забыл выключить. Низкий, ровный гул, больше похожий на вибрацию, чем на голос. Катя слышала его не ушами — ушами она слышать не могла, — а всем тем, что от неё осталось. Чем бы это ни было.

Гул стал гуще. К нему прибавился запах — сырой земли, горького дыма и чего-то резкого, незнакомого, от чего перехватывало дыхание. Потом — холод. Он пришёл отовсюду сразу, не снаружи, а изнутри, будто лёг на грудь каменной плитой.

И Катя поняла: Она — есть.

Не «была». Не «будет». Есть. Сейчас. Здесь.

Мысль была простой и страшной. Она умерла — это она помнила. Удар, крик девочки, серое небо. Всё. Точка. Но точки не было. Было продолжение.

«Это ад?» — подумала она, и мысль прозвучала глупо даже для неё. Ад должен быть горячим. А здесь было холодно, сыро и пахло землёй. Если это ад, то ад — это просто другое место, не хуже и не лучше того, откуда она ушла.

Гул стал тише, и постепенно сквозь него начали проступать ощущения. Твёрдое под спиной. Мелкие камни, впивающиеся в ладони. Влажная трава — но не мокрая, не ноябрьская, а живая, пахнущая не гнилью, а чем-то горьковатым и свежим одновременно. Ветер — тоже не тот, не воронежский, не городской. Другой. Чистый, холодный, без выхлопа и бензина.

Катя открыла глаза.

Небо было неправильным. Слишком тёмным, слишком низким, будто его затянули плотной тканью. Ни облаков, ни солнца — только ровная серая пелена, которая чуть мерцала, как экран сломанного телевизора. Где-то на самом краю зрения пелена подёргивалась зеленоватыми всполохами, как северное сияние, только тусклое и больное.

Она лежала на спине, на жёсткой, каменистой земле. Вокруг — холмы, покрытые редкой, чахлой травой. Невдалеке темнели обломки стен, чёрные от копоти. Деревья — или то, что от них осталось — торчали из земли, как обугленные кости.

Катя подняла руку. Пальцы были её. Седая прядь упала на лоб — её. Шрам на щеке — её. Тело — её. Но место — не её.

Она села. Голова закружилась, и она упёрлась ладонями в землю, пережидая. Земля была тёплой — не от солнца, а изнутри, будто под ней медленно текло что-то горячее. И одновременно — умирало. Катя почувствовала это кожей: тепло уходило, просачивалось куда-то вниз, как вода в песок. Будто земля растрачивала последние силы.

«Я не умерла, — подумала она. — Или умерла, но не до конца. Или умерла и попала не туда, куда должна была».

Она не верила в бога. Не верила в загробную жизнь. Не верила в магию. Она верила в боль, в шрамы, в то, что если не умеешь драться — тебя сломают. Она научилась драться. Она научилась выживать. Она умерла, спасая девочку, и это было последним, что она могла сделать.

Но если она здесь — значит, смерть не конец. А значит, нужно решить, что делать дальше.

Катя стояла на ногах, пошатываясь, прижимая руки к бокам. Холод пробирал до костей. Пелена неба тихо мерцала. Где-то за холмом раздался низкий, вибрирующий звук — будто земля застонала.

Она посмотрела на свои руки. Те же руки. Те же шрамы. Та же седина. Та же она.

Но — не та.

Катя умерла. Катя из Воронежа, с зелёными стенами больницы, с врачом, который сказал «никогда», с автобусной остановкой, где девочка в розовом комбинезоне рассказывала про доброго дракона. Та Катя — осталась там. На асфальте, под серым ноябрьским небом, которое погасло.

А здесь — другая.

— Кая, — сказала она вслух.

Имя пришло не откуда-то извне, не из подсказки или откровения. Оно просто было. Будто всегда жило в ней, спрятанное за «Катя», за «Катенька», за «Екатерина Сергеевна», за всеми именами, которые на неё навесили — мать, больница, полиция, мир. Кая. Короткое, твёрдое, без смягчений. Имя, которое невозможно сломать.

— Меня зовут Кая, — повторила она тише, и ветер подхватил слово, унёс его куда-то за холмы, в сторону обугленных деревьев.

Она не знала, где она. Не знала, как сюда попала. Не знала, жива она или мертва по-настоящему. Но одно знала точно: Катя осталась там. А сюда — куда-то, где небо мерцает, земля умирает, а воздух пахнет чужим дымом — пришла Кая.

И если здесь нужно выживать, она будет выживать. Она умеет.

Она сделала первый шаг. Земля под ногами была неровной, и каждый камень отзывался тихим, глухим стуком, будто эхо из-под земли. Кая шла туда, где темнели обломки стен — единственное, что напоминало человеческое присутствие в этом мёртвом месте. Ветер усилился, и в нём теперь отчётливо чувствовался запах гари, будто где-то рядом догорал пожар.

И тогда она увидела его.

Мужчину, стоявшего у развалин. Он не подошёл, не окликнул — просто стоял, положив ладонь на рукоять меча, и смотрел на неё. Лицо — суровое, выдубленное ветром и годами, с резкими, будто высеченными линиями. В глазах — не любопытство и не страх. Усталость. Та же, что Катя видела в зеркале каждое утро.

Кая остановилась. Он остановился. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — два человека, у которых не осталось ничего, кроме самих себя.

Потом он сделал то, чего она не ожидала. Снял с плеча плащ, бросил ей под ноги и сказал негромко, без жалости, без вопросов:

— Надень. Скоро стемнеет и станет очень холодно.

Кая подняла плащ. Ткань была колючей, тяжёлой, пахла дымом и травами. Она накинула его на плечи и впервые с того момента, как очнулась, почувствовала тепло. Не от ткани — от того, что кто-то просто дал.

— Спасибо, — сказала она.

Он кивнул. Будто это не благодарность, а просто факт: да, я дал плащ.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Кая.

Он повторил имя, и оно прозвучало в его устах осторожно, будто он пробовал незнакомое слово.

— Кая. Меня — Торн.

И всё. Ни приветствий, ни объяснений. Два имени и плащ между ними.

Где-то за холмом снова раздался низкий, вибрирующий гул, и земля под ногами чуть дрогнула. Торн мгновенно напрягся, рука легла на меч.

— Это они, — сказал он. И тут же добавил в ответ на немой вопрос в ее глазах

— Пришельцы. Те, кто выжимает этот мир досуха.

Кая посмотрела на мёртвую траву, на обугленные деревья, на серое небо, которое мерцало больным светом. И подумала: «Я знаю, как это выглядит. Мир, который некому защитить».

— Тогда идём, — сказала она.

Торн посмотрел на неё — внимательно, оценивающе, будто не верил, что кто-то добровольно идёт в сторону опасности. Но промолчал.

Они пошли. Рядом. Не вместе — ещё не вместе. Просто в одну сторону.

Глава 2

Тропа, по которой они шли, становилась всё уже, будто сама земля не хотела пускать их дальше. Кая шла за Торном, стараясь не отставать и не наступать на острые камни — каждый шаг отдавался в теле тупой усталостью, будто она не просто шла, а заново училась быть живой. Плащ Торна по-прежнему грел, но теперь она чувствовала не только тепло ткани, а ещё и ответственность: будто, приняв его, она согласилась на что-то большее, чем просто не замёрзнуть.

— Далеко ещё? — спросила она тихо, чтобы не разрушить эту хрупкую тишину между ними.

Торн не обернулся, но голос его прозвучал чуть мягче, чем раньше:

— До укрытия — нет. До людей — да.

Кая хотела спросить «а в чём разница», но не успела. Тропа резко нырнула вниз, в неглубокую долину, укрытую с трёх сторон крутыми склонами. Внизу, среди камней, темнели низкие крыши — не из черепицы, не из железа, а из плотно подогнанных плит сланца и толстых веток, переплетённых так, что казалось, будто дома выросли из самой земли. Между домами вился лёгкий дым — не чёрный, едкий, как от горящего города, а спокойный, домашний.

— Это поселение? — прошептала Кая.

— Не поселение, — поправил Торн. — Убежище. Здесь живут те, кто не хочет, чтобы их нашли.

Он остановился у края тропы, поднял руку — жест, понятный без слов: стой здесь. И только потом шагнул вперёд, туда, где из-за каменной стены показался человек с копьём.

— Торн, — произнёс человек, и в голосе не было ни радости, ни удивления — только признание. — Ты вернулся.

— Вернулся, — коротко ответил Торн. — И не один.

Человек скользнул взглядом по Кае, задержался на её шраме, на седых волосах, на том, как она держится — будто каждую секунду готова сорваться с места. Потом снова посмотрел на Торна.

— Орин ждёт.

Имя прозвучало как пароль. Торн кивнул, и человек опустил копьё.

Они вошли в круг домов. Кая старалась не глазеть, но не могла не замечать деталей: на стенах висели пучки сухих трав, перевязанные бечёвкой; над дверями — плоские камни с выщербленными узорами, похожими не на руны, а на следы пальцев, будто кто-то когда-то крепко держался за эти стены; у каждого очага — низкий камень, на который клали что-то важное: обломок кости, кусочек металла, гладкий камешек.

В центре, у самого большого очага, сидел старик. Он не был согбенным, не был дрожащим — просто очень спокойным, будто все бури мира уже прошли сквозь него и больше не могли сдвинуть с места. Это был Орин. Рядом с ним стояла женщина с тёмными волосами, собранными в тугую косу, и внимательными, живыми глазами. Это была Фейра. Чуть поодаль, у стены, стоял крепкий мужчина с широкими плечами и руками, привыкшими к тяжёлой работе. Брен.

Орин поднял голову, когда Торн и Кая подошли.

— Ты привёл гостью, — сказал он, не спрашивая, а констатируя.

— Она не из них, — ответил Торн, будто этого было достаточно.

— Вижу, — спокойно кивнул Орин. — Но и не из наших.

Фейра шагнула ближе, не угрожая, но внимательно осматривая, как человек, который привык замечать детали.

— У неё шрам, — сказала она. — И седина. Но пахнет она не кровью и не дымом. Пахнет… пустотой. Как будто её вырвали из одного мира и бросили сюда.

Кая вздрогнула. Это было слишком близко к правде.

— Меня зовут Кая, — сказала она, и голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Раньше меня звали Катя. Я… я не знаю, как я сюда попала.

Орин чуть наклонил голову, будто прислушиваясь не к словам, а к тому, что за ними.

— Имя — это тоже выбор, — произнёс он. — Если ты оставила старое и взяла новое, значит, ты уже начала жить здесь.

Фейра улыбнулась — не широко, но так, что в уголках глаз появились морщинки, и тревога в груди Каи чуть ослабла.

— Садись к огню, — сказала Фейра. — Здесь тепло, и здесь не задают лишних вопросов… пока ты сама не захочешь на них ответить.

Кая опустилась на плоский камень у очага. Тепло медленно пробиралось сквозь плащ, сквозь одежду, сквозь кожу — туда, где всё ещё жил холод того мира. Она протянула руки к огню и вдруг поняла, что дрожит. Не от холода — от того, что впервые за долгое время её не оценивают, не судят, не пытаются понять, как её использовать.

Брен молча протянул ей кружку с чем-то горячим. Запах был незнакомым, травяным, с лёгкой горчинкой.

— Пей, — сказал он просто. — Это не магия, но силы вернёт.

Кая сделала глоток. Тёплое, пряное, чуть терпкое. И неожиданно — вкусное. Как будто этот мир решил: если уж ты здесь, то хотя бы не голодай.

Когда кружка опустела, Орин заговорил снова:

— Ты видела, как Торн дал тебе плащ. Это у нас считается почти клятвой: я не оставлю тебя одну. Но клятва — это не только дар, это ещё и ответственность. Теперь ты часть того, что мы защищаем. Даже если сама этого не хочешь.

Кая посмотрела на Торна. Он стоял чуть в стороне, не вмешиваясь, но и не уходя.

— Я не умею защищать, — тихо призналась она. — Я только… спасала. Так как смогла.

— А это и есть защита, — спокойно сказал Орин. — Не только крепкие, высокие стены и острые, умелые мечи обеспечивают ее. Основа — это когда ты видишь, что кому-то грозит беда, и делаешь шаг вперёд. Даже если знаешь, что не справишься.

Фейра присела рядом, положила ладонь на край очага, будто проверяя, насколько он горячий.

— Расскажи про свой мир, — попросила она мягко. — Не всё. Хоть что-то. Нам важно понять, что ты знаешь, чего не знаешь… и чем ты сможешь нам помочь.

И Кая рассказала. Не всё — ей не хотелось снова чувствовать ту боль, ту пустоту, которая поселилась внутри после произнесенного врачом «никогда». Она рассказала что болела и вышла из больницы, про остановку, про девочку в розовом комбинезоне, про то, как шагнула вперёд. Про то, как небо погасло — и как загорелось снова, но уже другим светом.

Когда она замолчала, в круге у очага стало тихо. Только потрескивали дрова, да ветер шелестел сухими травами на стенах.

— Значит, ты пришла из мира, где нет магии, — подытожил Орин. — Где люди лечат себя железом и словами, а не землёй и предками.

— Да, — кивнула Кая. — И я ничего не смыслю в магических обрядах и ритуалах, но это не значит что я бесполезна. В свое время я училась самозащите.

Фейра чуть улыбнулась:

— Это уже немало. А еще ты знаешь другое. Ты знаешь, как выглядит человек, которому страшно. Как выглядит тот, кто готов отдать себя за другого. Это тоже сила. Просто другая.

Торн стоял чуть в стороне, будто ему было неуютно от всей этой теплоты, от разговоров по душам. Он смотрел не на Каю, а куда-то в темноту за пределами света костра, словно ожидая, что оттуда вот-вот выскочит беда.

Неожиданно из темноты донёсся торопливый шаг, и к кругу подбежал мальчишка лет двенадцати, запыхавшийся, с расширенными глазами.

— Орин! — выкрикнул он. — Дозорные видели дым на северной тропе. И следы. Много следов.

Орин не вскочил, не закричал — он просто стал выше, будто в нём выпрямилось что-то старое и твёрдое.

— Сколько?

— Не меньше двух десятков. И… там были метки. Чёрные круги на камнях. Это они.

Брен тут же шагнул к стене, где висели копья, и снял одно.

— Надо уходить. Сейчас. Пока они не перекрыли ущелье.

Фейра метнулась к связкам трав, начала торопливо рассовывать их по мешочкам.

— Мы не можем уйти все, — спокойно, но жёстко сказал Орин. — Если уйдём, они найдут следы, поймут, что здесь было поселение, и вернутся с большей силой. Кто-то должен остаться и провести малый ритуал скрытия. А остальные уведут людей в старую штольню.

Торн наконец оторвал взгляд от темноты и посмотрел на Орина.

— Я останусь.

— Нет, — покачал головой Орин. — Ты нужен там, где опасность. Ты знаешь эти тропы лучше всех. Ты поведёшь людей.

Торн стиснул зубы, будто хотел спорить, но не стал.

— Остаётся Фейра. Она лучше всех знает как проводить ритуал.

— Одна я не удержу поток, — сказала Фейра, не оборачиваясь. — Нужен второй голос. Второй круг. Без этого заклинание рассыплется.

Все замолчали. И в этой короткой тишине Кая вдруг поняла, что все взгляды скользнули к ней. Не как к героине, не как к спасительнице, а как к человеку, который может просто постоять у огня и не дать ему погаснуть.

— Я останусь, — сказала она. — Я не знаю ритуалов, но я умею стоять и не уходить.

Орин кивнул, будто услышал именно то, что хотел.

— Хорошо. Тогда слушай. Ритуал держится на трёх вещах: на голосе, на круге и на памяти. Ты не должна произносить слова — ты должна держать линию. Держать её руками, взглядом, дыханием. Если почувствуешь, что круг дрожит, — скажи. Фейра подхватит.

Фейра подошла к Кае и быстро, но бережно взяла её за руки, показывая, как ставить ладони на землю, как ощущать, где кончается свет и начинается тень.

— Держи линию, — шепнула она. — Даже если тебе покажется, что ты ничего не чувствуешь. Держи.

И тут Торн шагнул вперёд, прямо к Орину, почти нависая над ним, но не повышая голоса:

— Ты не сказал главного. Они не просто ищут нас. Они ищут Элина.

Имя прозвучало резко, как удар камня о камень. Кая вздрогнула: впервые она услышала это имя, и оно сразу легло на сердце тяжестью.

— Элин… — повторила она тихо.

Торн резко обернулся к ней, будто только сейчас вспомнил, что она здесь, что она ничего не знает.

— Наследник старых правителей пришельцев, — коротко бросил он. — Единственный, кто может остановить эту войну, если его голос услышат. А еще он единственный, кого они хотят убить, чтобы война никогда не кончилась. Крейвон и Вейра идут по его следу. И если они найдут его раньше нас — всё будет кончено.

Кая посмотрела на Торна, потом на Орина, на Фейру, которая замерла с пучком трав в руках.

— Где он? — спросила она.

— С нами, — сказал Орин. — Мы прячем его здесь. Он ребёнок. И он боится. Но он помнит, что его родители хотели мира.

В этот момент из темноты, из-за стены одного из домов, тихо вышел мальчик. Маленький, худой, в слишком большом для него плаще. Он держался в тени, но свет костра всё равно выхватил его лицо: большие глаза, тёмные волосы, и на шее — тонкая цепочка с обломком странного амулета, тускло мерцавшего, будто в нём застряла капля чужого света.

Это был Элин.

Он не смотрел на всех сразу — он смотрел только на Каю. Не с надеждой, не с ожиданием чуда, а с тихим, детским вопросом: «Ты не сделаешь мне больно?»

Кая не двинулась с места. Но она чуть наклонила голову и сказала так же тихо, как он смотрел:

— Я не обижу тебя.

Элин чуть переступил с ноги на ногу, будто решался на что-то очень важное, и прошептал:

— Они идут. Я чувствую, как земля дрожит от их шагов.

Торн снова положил ладонь на рукоять меча, но теперь в этом жесте было не столько обещание боя, сколько готовность защитить.

— Значит, времени нет, — сказал он. — Фейра, начинай ритуал. Кая, стой рядом. Держи линию. Брен и Орин задержат их у перевала. А я уведу людей.

Фейра опустилась на колени, расставила камни по кругу и кивнула Кае:

— Садись здесь. Положи руки на эти камни. Не отпускай. Что бы ни случилось.

Кая села. Камни были холодными, шершавыми, будто помнили тысячи рук до неё. Она положила на них ладони и вдруг почувствовала: под землёй что-то тянулось, как тонкая струна, натянутая до предела.

— Я держу, — сказала она, скорее себе, чем кому-то ещё.

А Торн, уже уходя в темноту, обернулся и на секунду задержал взгляд на ней.

— Если круг устоит, мы вернёмся. Если нет… береги его. Он — наш единственный шанс.

И они ушли: Торн, Орин и Брен растворились в темноте, оставив Каю и Фейру у огня, а Элина — между ними, как самое хрупкое, что есть в этом мире.

Фейра закрыла глаза, начала тихо напевать слова, которых Кая не понимала, но которые звучали как дыхание самой земли. А Кая смотрела на мальчика, на мерцающий обломок амулета, на дрожащие от напряжения пальцы на камнях — и думала: «Я не знала этого имени минуту назад. Но теперь я знаю: если я отпущу эти камни, случится что-то непоправимое».