Во мгле редеет пихта

Туман обволакивал тёмный силуэт извозчика, когда он глубоко увяз в размытой дождём дороге. Почтенный господин нетерпеливо спросил, в чём дело, а кучер молча повернулся к нам лицом и решительно стал отводить повозку назад. Только тогда я заметил, что жабьи возгласы стихли, хоть впереди ещё виднелись болота. Разглядеть, что именно крылось впереди, не представлялось возможным. Долгуша неторопливо, но достаточно нервно из-за тихого бубнежа кучера, попятилась за поворот. Стоянка.

Я трясся, как осиновый лист и сжимал кулак в кармане всё сильнее. В лесном тумане на меня смотрела сама тайга своими извечно глубокими и голодными очами. Она звала меня, я слышал! Клянусь, что слышал! Звала своим материнским и тёплым голосом, но слышался в её голосе хриплый гортанный рёв зверя. Зверя, что утопал в болотной топи; зверя, что терялся во мгле.

Во мгле редеет пихта.

Омут близ болот Увылыка

Очнувшись от этого странного и пугающего для меня самого приступа морока, вызванного излишне разыгравшимся воображением и едким запахом торфяных топей, я открыл глаза. Перепуганный патрон и не слишком удивлённый извозчик помогли мне прийти в чувство, а после усадили поудобнее в долгушу. Ямщик успокоил Симона Адамовича тем, что, мол, не редкость в этих местах на пустой желудок терять сознание, но, я думаю, Почтенного Господина больше волновал мой обморочный лепет. Позднее патрон поведал мне, что я безостановочно, широко раскрыв глаза, мямлил нечто о тайге и болотных девах…

Состояние моё нельзя назвать хорошим или плохим, но точно скажу, что было оно пограничным. Грань эта ещё некоторое время разбивала меня надвое. Зрение моё стало расплывчатым и двоящимся, но, как бы то ни было, я понял, что пред нами так же безмятежно расстилались уральские урманы, шурша хвоей в усилившемся ветре, который яростнее гнал свинцовые тучи по едва видневшемуся небу.

Взгляд мой зацепился за ямщика, и я, может быть, излишне ошарашенный, как я мог судить по его лицу, схватил за грязный рукав рубахи. Я дрожащим голосом спросил, что же было впереди дороги, когда кучер попятил долгушу за поворот, а тот лишь ответил, что волноваться было не о чем, ведь в густом лесу полно зверья различного, и ему не хотелось рисковать нашей повозкой, лишь бы поскорее выехать из болот. Его слова не могли меня успокоить, ведь я был уверен, что выход из согры, которая, как мне кажется, стояла извечными вратами на пути к Урлаг-Ватыку, охраняло некое существо, терпение которого не стоило испытывать.

Я невольно представил себе картину чистого ужаса: извозчик, отогнав страх, решился пройти по топи впервые. Виделось, как он, справляясь с холодом, неожиданно тянет поводья, а кляча встаёт на дыбы, ржёт и пытается выбиться от прямой угрозы во тьме пути. Кучер же неугомонно хлещет кобылу, и та начинает пятиться назад, вбок, вскидывать морду ввысь… Мгла расступается перед обезображенными руками исполинского чудища, которое и духу не хватит описать в подробностях.

В своих раздумьях я невольно спросил, не находили ли на этой дороге одинокие, оставленные повозки. А этот драга́ль лишь усмехнулся криво и ушёл от ответа, мол, я спрашиваю много вещей, не подходящих под чин городского служащего. Патрон опешил от такого дерзкого, но весьма справедливого замечания, а потому более настойчиво поинтересовался уже сам. Уралец отрицательно качнул головой и вернулся в экипаж, предположив, что зверь вернулся в лес.

Когда мы тронулись, я оглянулся к месту, где ранее мы принуждены были остановиться. На илистой тропе я смог смутно разглядеть несколько туш мёртвых жаб. Выглядели они так, будто нечто их выпотрошило, оставив одну лишь шкурку. От этого зрелища я схватился за край повозки, сдерживая ком у горла, и пытался вспомнить хотя бы одно известное мне животное, способное так обойтись со своей добычей, может, из семейства кошачьих, вроде рыси? Навряд ли. После всего, что я видел и слышал за это время, передо мною вставало тяжёлое и животрепещущее и́долище, прячущееся меж рядов кривых деревьев. И, клянусь Богом, так мне и чувствовалось.

Симон Адамович подался ближе к извозчику, ведь неутихающий ливень перебивал его речь, и поинтересовался, есть ли в Урлаг-Ватыке гостиницы, а мне — хоть это было и неприлично вмешиваться вперёд патрона, — хватило страху спросить, какая история у этого Богом забытого посёлка.

«Почтенные господа, вы не переживайте слишком о месте отдыха! Хоть Урлаг-Ватык и стоит на глухих калтусах Увылыка, есть в нём некая чарующая сила. Старожилы говорят, что место-от имеет даже лечебную силу! Ну, ну! Вы, господа, можете улыбаться сколько хочите! Но и я был таковым, когда решил перебраться подальше от шумных городов. Сам не верил во все эти басни местных. То, видите ли, травы Увылыка лечат смертельную хворь, то в водице какая-то тварь поселится! А пожив с несколько лет бок о бок с ними, понимаешь, что они-то верят во всё это, уважают и почитают! А что до истории… я не хо́чу выпрашивать её у ватыжцев. Кто спрашивает много – тому много и врут! Народец-то безобидный, но пришлых не принимает, особняком держатся! Знаю только, что «Ватык» от чужого языка происходит-то, мансийского что ли?»

Мгла не отступала даже после того, как мы выехали из болотистых урман, она будто бы стала только гуще. Сосны, расступающиеся в белой завесе, странно искажались, росли криво, необъяснимо изогнуто; какие-то были абсолютно лишены игл на своих чёрных ветвях, а иные, наоборот, раскинулись вширь. Корни же, будто боясь того, что могло таиться в глубинах земли, вычерчивались дугами над почвой, которая шла рядами бугров. И мне даже казалось, что холмики эти вздымались и медленно двигались вслед за нами.

Вдали обрисовывался вырванный из тумана образ поклонного креста, почерневшего от долгих ливней, а за ним деревянные крыши покосившихся домов. Едва заметный запах рыбы смешивался с вонищей тухлых вод, от которых Симон Адамович сильнее ткнул платок в своё лицо. Метрах в пяти далее извозчик осадил лошадь; расплатившись, мы ступили в густую и мягкую грязь. Меня не покидало чувство одиночества среди этих гор и топей, словно остаёшься наедине со своими страхами. Жилища были выстроены по окружности, и мне подумалось, что я и сам стал частью этой клетки – настолько тесно они лепились друг ко другу.

Пока мой патрон улаживал некоторые вопросы, на которые – признаюсь честно – я не особо обращал внимания, из смутной дали вычерчивалась фигура чёрного, как сажа, пса. Тварь подошла ближе к нам и завиляла хвостом, слишком праздно приветствуя нас в подобном месте. Кажется ведь, что и животные должны в таких закоулках лаять и бросаться на приезжих гостей, но позже оказалось, что хозяином его и был извозчик. Я случайно подметил, что и во внешности собаки были странности: хвост наполовину лысый, шерсть клочьями топорщилась на шее, а по бокам рос какой-то мох или другая живность, достающая почти до лап. Симон Адамович пытался отогнать псину, а та скалилась на него, супилась, рычала. Из пасти вязко тянулась слюна, пузырилась икрою, коею ранее плевался драга́ль. Я вслух предположил, что тварь хворает чем-то, а наш проводник поспешил успокоить нас, что местный колодец несколько заражён от рудников. То не вызывало удивления или тяжёлого вздоха, мы с господином догадывались о подобных проблемах, но ничего не ответили.

Урлаг-Ватык был несколько ужаснее, чем нам описывал возница. Безлюдные улицы, безмятежье – или скорее затишье, – только вдали, над верхушками бесчисленных буревалов, слышна приближающаяся гроза, что извергала из уст стальных туч яркие серпантины молний. В моей груди прозвенел отклик. Величественная природа, создав глиняные многовековые изваяния, множество столетий насылала мор на эти гнёзда, а они все стоят и стоят…

Дописывая данные страницы, я понимаю, что слишком увлекаюсь природой Урала и странностям тех мест. Но осознаю, что без этих деталей у людей возникнет мысль, что я просто сошёл с ума! Боже праведный, нет, я не больной. Я множество раз убедился в собственной трезвости ума, и только Бог мне свидетель и судья!

«Ватык» означает «осколок» или «разбитый», но то место было вовсе не осколком тайги, не осколком Урала. Оно было омутом.

Омутом близ болот Увылыка.