Последний машинист

– Прости, что подвожу, – сказала Ляля. – Ты же знаешь, я ответственная. Я всё напишу, всё сдам. Мне нужно немного времени, вот и всё.

– Творческий кризис?

– Не знаю... Такого со мной раньше не было. Раньше моим главным страхом был дефицит идей. Сейчас – и идеи вроде как есть, но писать не могу. Не хочу снова хоронить своих детищ.

– Меня не было три дня, Ляля, а ты успела забеременеть, выносить, родить и похоронить, – Ментол одобрительно кивал, почесывая подбородок, – быстро ты, мать, быстро. Работала бы с такой же скоростью, цены бы тебе не было.

Ляля смотрела на него. Сарказм, благодарность, обидулька, дружба, ненависть, уважение – глаза.

– Продолжай.

– Спасибо, – Ляля подождала, не скажет ли чего Ментол. Не сказал. Продолжила: – Я устала хоронить персонажей. Они мне как дети, Ментол, ты сам пишешь, ты понимаешь меня. Я – их мать. Я вынашиваю их, я пишу (то бишь рожаю) их. У меня бывали выкидыши. Когда я начинала продумывать и бросала героев на уровне задумки. Я делала аборты, когда ты говорил, что не время для экспериментов, у нас делегаты из столицы, проверка. Не всех их я вынашиваю девять месяцев, но всё же. Я взращиваю их, воспитываю – дорабатываю, корректирую. С каждым словом, с каждым готовым предложением я чувствую, что и сама расту. Чувствую. Что я небесполезна. Что я делаю что-то. А потом, когда понимаю, что они, мои идеи, мои герои, мои дети, прекрасны и зрелы, – убиваю. Отрываю от сердца навсегда. И забываю. Самое ужасное – я забываю. Ставлю точку за последним словом – и всё, прощай. Иногда я достаю журналы, листаю вырезки со старыми работами и дивлюсь, что это мое. Что я когда-то писала это. Что я когда-то жила этим. То, что попадает в печать, – уже не мое. Это Партии. Но не мое. Я будто продаю своих детей чужим людям ради обеспеченной жизни.

Ментол молчал. Он оперся на локти. И слушал. С усталыми глазами.

– Что-нибудь скажешь?

Ментол покряхтел.

– Мде, Ляля. Так ты и меня загонишь в депрессию. Или чего хуже – кризис. В депрессии писать можно. В кризисе – нет. Будь чуть проще, Ляля. Твои персонажи не у цыган, а в надежных руках. Они – достояния громорского искусства.

– Быть проще... Так всегда говорил Гусь.

Ляля хотела создать что-то великое. Ляля чувствовала, что в ней есть потенциал. Во время смуты, потерянности и безоружности перед неординарным такие, как Ляля, прославляются. Такие, как Рафаэль, могут себе позволить быть признанными гениями в любое время (ведь они и есть гении в любое время), таким, как Ляля, нужен случай, нужна стратегия. Порой Ляля считала себя бездарностью. Порой грезила о почетном месте в школьных учебниках. И местом этим была не надпись: «Училка – дура!», а важнейшая (желательно: огромнейшая, восхваляющая) глава; хотя на малюсенький параграф Ляля бы тоже согласилась.

– Ты знаешь моностих Брюсова? – спросила Ляля. – «О закрой свои бледные ноги». Его-то глубину ты не посмеешь отрицать. Я же знаю, ты обожаешь Брюсова. Это одна строчка, но смысла в ней в миллион раз больше, чем во всех сборниках ПОП. Большинство критиков говорит о словах Иуды. Я думаю о несчастной любви, которая приносит одни лишь страдания. О греховной связи, измене. Сомнениях. Пять слов (и одно из них – буква) – а сколько мысли! ПОП и не снилось такое.

– Мы хоть что-то делаем. Хватаемся за искусство, чтобы вытащить из глубокой ямы быт, – Ментол крякнул, тяжело поднимаясь. Немного прошелся, зацепив руки за спиной. – Конечно, мы не классики, но и обстановочка похуже стала, кхе-кхе. – Полная дама отскочила от его тучного тела на газон. – Кто знает, возможно, через много-много лет наши потомки будут читать наши стихи и говорить, что мы гении. Находить смысл, которого нет. Мы станем причиной распрей литературоведов и полем для чернильных усов в школьных учебниках.

– От этого еще страшнее.

– Возможно.

«Интересно: я начала этот разговор, чтобы убедить себя в том, что беседа с умным человеком приятнее, чем с глупым, или я просто хочу говорить? Что если я обманываю себя, стараясь оправдать необдуманный поступок?» – думала Ляля. Мысли давались с болью. Все мысли проходили болезненно. Ее тошнило.

Ляля была некрасивой. И, что называется, «несвежей». Респиратор скрывал утонченные черты лица; волосы были прижаты старческой защитной сеткой (которая больше походила на безвкусный чепец). Глаза Ляли потускнели. Желтоватый лоб и мешки под глазами старили.

– Ляля, сколько тебе лет? – вдруг спросил Ментол, живенько плюхаясь на перекладину между сиденьями скамьи. Ляля только сейчас заметила, что они похожи на детские качели, которые, в свою очередь, похожи на игрушечные весы.

– Неожиданный вопрос.

Ляля вжалась в спинку скамьи. Ей было непривычно, что Ментол сидел так близко (на расстоянии вытянутой руки, всего одной!).

– Я вдруг понял, что тебе тридцати нет. Я прав? Цифру можешь не называть, только скажи, прав я или нет. Я ведь прав?

Ляля кивнула. Медленно, внимательно следя за каждой складкой Ментолова лба.

– Я думал, тебе сорок, – честно сказал Ментол.

– На комплимент не похоже.

– А это не он, Ляля. Я думал, тебе сорок. Ты плохо выглядишь. Не обижайся, – быстро добавил он. – Ты пишешь о болезнях и одиночестве…

– Сейчас эпидемия, и мне одиноко.

– А я пишу о лете, детстве и лесном Чуде-юде. А мне взаправду сорок.

– Тебе сорок три, – поправила Ляля.

– А тебе?

– Двадцать два.

Ментол встал, походил, сел на скамейку. Он был слишком широк для сиденья-коробочки. Либо пальто не влезало, либо бока выпирали из декоративных деревянных щелей.

– Может, возьмешь отгул? – спросил он и тут же возразил себе: – Нет, конечно, нет. Тебя выгонят. Я сам тебя выгоню. Отгул она захотела, – он цыкнул с возмущением. Задумался. – Может, стоит выбрать что-то одно? Либо ПОП, либо ПОХ. Выбирай ПОП, подниму жалованье.

– Я не собираюсь выбирать.

– Рано или поздно придется. Нельзя развить два таланта. Возможно, можно. Но не тебе. Не усидишь на двух стульях. Ты не выдержишь, прости за правду.

Ментол встал. Хотел попрощаться, но ушел, ничего не сказав. Он дважды обернулся и, предположительно (маска на лице сдвинулась), открыл рот, чтоб сказать-таки что-нибудь. Но он ничего не сказал.

Ляля не выдержала, побежала за Ментолом.

– Ментол! Ментол, подожди!

Ментол встал, подождал.

– Я ведь правильно поступила? – с мольбой спросила запыхавшаяся Ляля. Глаза у нее были мокрыми.

Ментол не стал переспрашивать, о чем она говорила. Он догадался.

– Да. Конечно.

– Спасибо, – всхлипнула Ляля. – Мне нужно было это услышать.

Вдалеке залаяла большая черная собака. Ментол уже ушел. Хозяин сдерживал пса, хватаясь обеими руками за ошейник и оттаскивая его от упавшего обмочившегося фанатика.

– Демо-о-о-о-он! – кричал он. – Демо-о-о-он!

Пес не переставал лаять. Фанатиков становится всё больше.

III. Ириса

Старуха упала. И начала вопить жалостливым тоненьким голоском: «Больно! Больно! Ай-ай-ай! Больно-то как, больно!»

Ляля единственная не побежала ей на помощь. Весь автобус повскакивал со своих мест (одиночных, на расстоянии половины вытянутого человека среднего роста, который можно выдать за высокий; автобусы из-за такой рассадки приходилось строить трехэтажными, жутко медленными и неповоротливыми), чтобы помочь стонущему комку жалости к себе и жажды внимания.

Как-то раз Лялин отец упал. Не привык тогда к протезу. Он не издал ни звука, кроме единичного оха, переросшего в нецензурное слово. Он шел навстречу Ляле, выходившей из магазина. Ляля стояла еще под козырьком, когда отец кряхтел в луже, когда молодой парень, его девица и дамочка с коляской начали поднимать его. Когда Ляля добежала до отца, он уже стоял, отряхнутый, приободренный и в веселом расположении духа. Он всем говорил «спасибо!», по привычке протягивал руку.

Старуха ни разу не сказала «спасибо»: ни когда ее целой толпой поднимали, ни когда ее целой толпой жалели и утешали. Она ни разу не сказала «спасибо».

Ну вот, ее посадили. Все вернулись на свои места, запыхавшиеся, довольные. Чувствовали себя героями. Через остановку дама в пыльной дубленке; дама, которая всегда знает, что правильно; дама, которую хочется назвать «бабища» и ударить, чтобы она упала и больно треснулась о поручни, – такая вот дама обратилась к Ляле, пискляво-язвительно-мразно: «Вы, милочка, могли бы и помочь, а то сидите, молодая, помогать не хотите. Сами состаритесь, вам тоже помогать не будут!»

И так зло и устало посмотрела на нее Ляля, что дама отшатнулась. «Ну давай же, грохнись, поскользнись», – зло прошипела Ляля (респиратор поглотил ее голос, дама не услышала) и представила. Женщина сглотнула.

– Простите, я же не знала, – пролепетала она, косясь на круги под Лялиными глазами, на желтый лоб. – Вы… вы выздоравливайте! Х-хорошего денечка!

– Денечка, – фыркнула Ляля и отвернулась.

Ляля никогда не любила автобусы. И раньше в них были гадкие толпищи, вызывающие мысли о насилии. Но мысли эти оставались неосуществленными. И неудовлетворение и растравленная жажда зрелища снедали остатки положительного. Так было до принятия Закона об увечьях. Однажды Ляля ехала в автобусе – в автобусе старого типа, с парными сиденьями. Ляля сидела в «каретке» – две пары сидений друг напротив друга. У окна сидел мальчик без маски. С жестяной банкой газировки. Он пил и облизывал банку. Облизывал свои губы и снова банку. Лялю чуть не вырвало. Она сидела и думала: «Ударить бы его лицом о стекло и вылить на голову газировку». Не успела она додумать, как иссохший мужчина с впалыми глазами подошел к мальчику. Подошел степенно. Постоял с минуту, сверля его взглядом. Тот даже не заметил – продолжал пить и облизывать банку. Мать его заерзала. Она захотела пересесть, встала, потянув сына за рукав, тем самым освобождая путь мужчине. Она, сама того не понимая, дала ему зеленый свет. Мужчина схватил мальчишку за шиворот и бил о стекло, пока то не стало красным и не пошло трещинами. Мать визжала, по-видимому, в шоке, и ничего не делала, очевидно, из-за шока. Малец был так ошарашен, что почти не сопротивлялся. Банку он выронил. Газировка испачкала юбку Ляле, которая вжалась в сиденье. Она, к своему удивлению, не испугалась. Ей нравилось то, что она видела. Когда мужчина выпустил шею мальчика, он с невозмутимым видом достал бумажник и отсчитал двенадцать рурий и передал Ляле: «За юбку. Извините». Вытер руки об куртку лежащего. Постоял у раздвижных прозрачных дверей три минуты в полном молчании и вышел на своей остановке. А женщина всё скулила, обнимая красную кучку, и скулила. Только придя домой и всё рассказав отцу, Ляля узнала, что был принят Закон об увечьях, согласно которому людям, не носящим защитные маски и респираторы в общественных местах, дозволено наносить увечья, главное, чтоб при этом было минимум три свидетеля, которые, в случае чего, подтвердят в суде, что потерпевший действительно был без защитной маски и заслужил наказание. Удивительно жестокое и эффективное решение проблемы. Количество людей без масок снизилось на семьдесят три процента. И у людей появился способ легально вымещать скопившуюся злобу на ком-то. С тех пор Ляля не снимала маску вне дома и с особым трепетом садилась в автобус.

Вообще каждый выход на улицу сделался волнительным. Четырежды Ляля попадала на избиение. Однажды она была свидетелем в Третьем департаменте. Она подписывалась под словами: «Я, Лялька, свидетельствую, что гражданин Кусок находился в общественном месте без защитной маски и подвергал опасности заражения добропорядочных граждан-прохожих. Граждане Коса, Бугор, Скалка, Менорис и Газель выполняли свой гражданский долг, когда наносили увечья гражданину Куску. Я свидетельствую. Свидетельствую». Они избили его до полусмерти. Разбили лицо так, что его невозможно было узнать. Ляля шла домой вечером, после планерки ПОХ. Крики о помощи привлекли ее слух и заманили на темную сторону улицы. Это было у дороги. Коса и Бугор держали пищащее тело Куска. Менорис бил его с пристрастием. Газель, дама Скалки, пила пиво и снимала на камеру. Скалка, их предводитель, курил и читал речь. О том, что насилие – последняя открытая дверь. Лишь через нее мы можем выбраться из темной тесноты болезни и безумия. Он много говорил. Потом заметил Лялю. Она смотрела на них, широко открыв глаза, прижимая сумку с продуктами к сердцу. Так она надеялась унять его бурное биение. Скалка был высоким и худым. У него было лицо цвета опилок. И желто-рыжие сальные волосы. Он прервал свою речь, когда заметил Лялю. Сделал два шага к ней.

– На помощь звать не будешь? – хрипло спросил он.

– Зачем? Это правосудие Нового времени.

Скалка усмехнулся. Дал Ляле свой номер. Сказал, когда подъехать в Третий департамент, чтобы подписаться. И разрешил смотреть. Они долго его били.

Ляля всё думала, не испытает ли она чувство нестерпимой вины, когда увидит в Третьем департаменте избитого Куска. Не испытала. Ее мысли заняли покраска ресниц и наложение теней на веки, чтобы быть ухоженней Газели. Газель – дама Скалки.

Ляля всё подписала.

Таких, как Скалка, становится всё больше. И рано или поздно им надоест поджидать людей без масок. Они сами начнут срывать их.

Жила Ляля в большом доме в обеспеченном районе. В таких районах люди могли позволить обработку. Ляля расставила руки перед сканером. Прошла. Обрызгали. Вызвала лифт. Консьержка трижды назвала ее по имени и спросила: «Сорок вторая же, да?» – но Ляля сделала вид, что не слышит. Она и не слушала.

Отца дома не было, опять ушел на реку. Пугать уток и вспоминать молодость.

Мама взяла сумки, начала обработку. Ляля сняла заразную одежду, повесила в заразный шкаф. Умыла лицо, руки, волосы, шею, ключицы. Надела домашнее. И снова: лицо, руки, волосы, шея, ключицы.

Ляля заперлась в ванной.

Ляля была некрасивой. Похожей на собачонку средних размеров с вытянутой мордой, мягким влажным носом и малюсенькой челюстью. Только собачонка такая – миленькое создание, которое тискают, откармливают вкусняшками и просто обожают. Ляля не была милой.

Усталые тусклые глаза, облепленные темными веками и мешками под глазами.

– Я что, действительно так плохо выгляжу? – удивилась Ляля, трогая серые щеки. Как будто она только сейчас вгляделась в отражение в мутноватом зеркале. В это тоскливое тусклое (две Т) отражение.

Ляля не была серой. Обычно про таких людей почему-то говорят «серый». Но в Ляле сочеталось много цветов: серый, желтый, коричневый, немного черный (ресницы) и иногда красный (если треснет губа или заусенец совершит самоубийство, зацепившись за шарф, простыню, свитер и т. д.). Но во все эти цвета был добавлен серый (даже в сам серый). Ляля даже одевалась в серое.

Отражение волновалось, нервно хватало себя за лицо. Дергаными руками сорвало заколки, растормошило слежавшиеся под сеткой волосы. Как назло, мылась три дня назад. Опять отключали воду. Промасленные гадкие корни стояли торчмя. Концы двоились, троились; были похожи на предательских кальмаров с тонюсенькими щупальцами.

– Я что, действительно так плохо выгляжу? – повторила Ляля, подходя в упор к зеркалу. От лоснящегося носа остался след. – Так плохо?

«А он любил тебя и такой», – стрельнуло в голове. Ляля дернулась, как от удара током. Выбежала из ванной. В детской (уже стародевичьей) наткнулась на фотографию. В деревянной рамочке. Ляля в синем платье с завитыми локонами. Улыбается. На щеках румянец. Ляля с криком бросила рамку на пол. Стекло разлетелось.

На шум прибежала (вернее, пришаркалась, последние два года она только так передвигалась) мама. Ляля лежала на кровати; не могла успокоить сердцебиение и настроить дыхание.

– Я всё уберу, – сказала Ляля, смотря в потолок. Потолок никогда не был ей так мил. В нем не было отражений, в отличие от дверцы шкафа, вазы, окна и, непосредственно, зеркала. – Я всё уберу, только полежу немного.

Мама куталась в шаль. Она всегда носила шаль.

– У тебя что-то случилось? – спросила мама. Она беспокоилась.

– Да что может случиться? В моей жизни ничего не случается, – Ляля тихо усмехнулась. – Я всё уберу, только полежу немного. А ты иди, а то на стекло наступишь еще.

Мама хотела что-то сказать, но зазвонил телефон. Шарканье удалилось вдоль по коридору.

Ляля встала. С тоской заметила тень в окне. В окне Ляля видела бок балкона. Облупленный такой и висящий своей облупленной кормой в воздухе.

На балконе стояла коробка (и много чего еще, но Ляля думала о коробке). Ее прислала Ириса ко дню рождения. Теперь все подарки так дарили – за две недели до праздника. Коробка прошла стадию обработки в отправочном пункте, потом в ответственных руках Лялиной мамы. Сначала коробка отлеживалась в транспортировочной упаковке, теперь без упаковки. Послезавтра Ляля наконец разорвет праздничную упаковку и узнает, что внутри.

Вернулась мама. Сказала, что звонит Ириса.

Как кстати.

Ляля, лавируя между осколками, выбежала в коридор. Разговоры с Ирисой всегда поднимают настроение.

– Ты не поверишь, что со мной сегодня произошло! – протараторила трубка, когда Ляля поднесла ее к уху. Стоит, наверное, отметить, что человечество распрощалось с мобильной любовницей и вернулось к стационарной жене. Новые модели не выдержали постоянных обработок спиртом и специальными растворами.

– И тебе привет, – с улыбкой (друзья и по интонации могут понять, что человек на том конце провода улыбается), но не скрывая «намека», ответила Ляля. – А я как раз о тебе вспоминала.

– Ты не поверишь, что со мной сегодня произошло, Ляля-я-я! – повторила требовательно трубка. Она требовала, чтобы ее спросили, что же такое интересное и необычное сегодня произошло!

– И что сегодня произошло? – послушно спросила Ляля, садясь на подлокотник папиного кресла.

– Со мной говорил Верховный Правитель Тенор! – провизжала Ириса. От громкости восклицания Ляля отвела трубку от уха, а от его содержания встала.

Верховный Правитель Тенор, как можно понять по званию, был главным человеком в государстве. Не хочется вешать на правительство доброй страны Корории ярлыки «деспотизм», «тирания», «пред-конец-светное общество» и т. д. Поэтому скажем только, что Верховый Правитель Тенор был очень уважаемым и влиятельным лицом. Поначалу многие его называли тираном-коротышкой, выскочкой, Падуком Вторым; особые острецы советовали подбрить с концов усы – советовали, разумеется, шепотом на кухнях, вслух никто бы такое не осмелился сказать даже в начале избирательного срока. Ляля видела Тенора только по телевизору. И, будучи ознакомленной с примитивными фокусами монтажа и операторской работы, догадывалась, что Верховный Правитель был настолько низким, насколько шутили.