Великий Гэтсби

«Я вся затекла, — пожаловалась она. — Сколько себя помню, лежу на этом диване». — «На меня не смотри, — возразила Дэйзи. — Я весь день пытаюсь вытащить тебя в Нью-Йорк». — «Нет, спасибо», — сказала мисс Бейкер четырём коктейлям, только что принесённым из буфетной. «Я строго соблюдаю тренировочный режим». Хозяин посмотрел на неё с недоверием. «Вот как!» Он выпил свой коктейль так, словно в бокале была одна капля. «Не понимаю, как тебе вообще удаётся чего-нибудь добиться».

Я посмотрел на мисс Бейкер, раздумывая, чего именно ей удаётся «добиться». Смотреть на неё было приятно. Это была стройная девушка с небольшой грудью и прямой осанкой, которую она подчёркивала, по-кадетски отводя плечи назад. На бледном, очаровательном, недовольном лице её серые, утомлённые солнцем глаза отвечали мне вежливым любопытством. И тут мне пришло в голову, что я уже где-то видел её саму или её портрет.

«Вы живёте в Уэст-Эгге», — презрительно заметила она. «У меня там есть знакомый». — «Я там ни одного…» — «Вы должны знать Гэтсби». — «Гэтсби? — переспросила Дэйзи. — Какого Гэтсби?» Прежде чем я успел ответить, что это мой сосед, объявили, что обед подан. Том Бьюкенен властно продел свою напряжённую руку под мою и увёл меня из комнаты, словно переставлял шашку на другую клетку.

Обе молодые женщины, стройные и томные, легко положив руки на бёдра, прошли перед нами на розовую веранду, открытую закату. На столе в ослабевающем ветре мерцали четыре свечи. «Зачем свечи?» — недовольно спросила Дэйзи и нахмурилась. Она погасила их пальцами. «Через две недели будет самый длинный день в году». Она сияющим взглядом обвела нас. «Вы тоже всегда ждёте самого длинного дня, а потом его пропускаете? Я всегда жду самого длинного дня в году и всегда пропускаю».

«Надо что-нибудь придумать», — зевнула мисс Бейкер, усаживаясь за стол так, словно укладывалась в постель. «Хорошо, — сказала Дэйзи. — Что придумаем?» Она беспомощно повернулась ко мне: «Что люди вообще придумывают?» Но прежде чем я успел ответить, она с испугом уставилась на свой мизинец. «Посмотрите! — пожаловалась она. — Я его ушибла». Мы все посмотрели: сустав был в синяках. «Это ты, Том, — обвиняюще сказала она. — Я знаю, что ты не нарочно, но ведь это сделал ты. Вот что значит выйти замуж за грубияна, за огромного, здоровенного, неотёсанного…» — «Терпеть не могу слово “здоровенный”, — сердито перебил Том. — Даже в шутку». — «Здоровенный», — повторила Дэйзи.

Иногда она и мисс Бейкер говорили одновременно — ненавязчиво, с шутливой бессвязностью, которая всё же не превращалась в болтовню и была так же прохладна, как их белые платья и безличные взгляды, в которых не было ни единого желания. Они находились здесь и принимали присутствие Тома и моё, лишь из вежливости прилагая приятные усилия, чтобы развлекать или развлекаться. Они знали, что вскоре закончится обед, а немного позднее и вечер, который будет небрежно отложен в сторону. Как непохоже это было на Запад, где вечер торопливо гнали от одного этапа к другому, к его завершению, то в ожидании, которое неизменно обманывалось, то просто в нервном страхе перед самой текущей минутой.

«Рядом с тобой я чувствую себя дикарём, Дэйзи, — признался я за вторым бокалом бордо, отдававшего пробкой, но всё же довольно внушительного. — Не можешь поговорить об урожае или ещё о чём-нибудь таком?» Я ничего особенного не имел в виду, но мои слова вызвали неожиданную реакцию. «Цивилизация рушится, — с жаром выпалил Том. — Я стал смотреть на всё страшно пессимистически. Ты читал “Восхождение цветных империй” этого Годдарда?» — «Нет», — ответил я, несколько удивлённый его тоном.

«Прекрасная книга, и прочитать её должен каждый. Суть в том, что, если мы не будем начеку, белую расу… белую расу совсем затопит. Всё строго научно, всё доказано». — «Том становится очень глубоким, — сказала Дэйзи с выражением бездумной печали. — Читает серьёзные книги с длинными словами. Как там называлось то слово, которое мы…» — «Эти книги вполне научны, — настоял Том, нетерпеливо взглянув на неё. — Этот человек всё рассчитал. Мы, господствующая раса, обязаны быть настороже, иначе другие расы приберут всё к рукам».

«Надо их придавить», — прошептала Дэйзи, свирепо подмигивая в сторону пылающего солнца. «Вам бы пожить в Калифорнии…» — начала мисс Бейкер, но Том перебил её, тяжело заворочавшись в кресле. «Суть в том, что мы — нордическая раса. Я, и ты, и вы, и…» После едва заметного колебания он лёгким кивком включил в этот круг Дэйзи; она снова подмигнула мне. «И мы создали всё, из чего состоит цивилизация: ну, науку, искусство и прочее. Понимаете?»

В его сосредоточенности было что-то жалкое, словно самодовольства, ещё более острого, чем прежде, ему уже не хватало. Почти сразу в доме зазвонил телефон, дворецкий покинул веранду, и Дэйзи воспользовалась коротким перерывом, чтобы наклониться ко мне. «Я открою тебе семейную тайну, — с воодушевлением прошептала она. — Она касается носа дворецкого. Хочешь услышать про нос дворецкого?» — «Именно для этого я сегодня и приехал».

«Так вот, он не всегда был дворецким. Раньше он чистил серебро у одних людей в Нью-Йорке, у которых был серебряный сервиз на двести персон. Ему приходилось начищать его с утра до ночи, и наконец это стало сказываться на его носе…» — «Дело шло всё хуже и хуже», — подсказала мисс Бейкер. «Да. Дело шло всё хуже и хуже, пока в конце концов ему не пришлось оставить место».

На мгновение последние солнечные лучи с влюблённой нежностью легли на её сияющее лицо; слушая её голос, я невольно подавался вперёд, затаив дыхание. Потом сияние погасло; каждый отблеск покидал её с медленным сожалением, словно дети, уходящие в сумерках с любимой улицы.

Дворецкий вернулся и что-то прошептал Тому на ухо. Том нахмурился, отодвинул стул и без единого слова ушёл в дом. Словно его отсутствие оживило что-то внутри неё, Дэйзи снова наклонилась вперёд, и голос её засиял и запел. «Как приятно видеть тебя за моим столом, Ник. Ты напоминаешь мне… розу, самую настоящую розу. Правда ведь?» Она повернулась к мисс Бейкер за подтверждением: «Самую настоящую розу?»

Это было неправдой. Я даже отдалённо не похож на розу. Она просто импровизировала, но от неё исходило волнующее тепло, словно её сердце пыталось добраться до тебя, спрятавшись в одном из этих трепетных, захватывающих слов. И вдруг она бросила салфетку на стол, извинилась и ушла в дом.

Мы с мисс Бейкер обменялись коротким взглядом, которому намеренно не придали никакого значения. Я уже собирался заговорить, когда она насторожённо выпрямилась и предостерегающе шикнула. Из соседней комнаты доносился приглушённый, взволнованный разговор, и мисс Бейкер без всякого стеснения подалась вперёд, стараясь расслышать. Голоса трепетали на грани различимых слов, стихали, возбуждённо поднимались и наконец совсем умолкли.

«Этот мистер Гэтсби, о котором вы говорили, — мой сосед…» — начал я. «Не говорите. Я хочу послушать, что будет». — «А что-нибудь происходит?» — простодушно спросил я. «Вы хотите сказать, что не знаете? — искренне удивилась мисс Бейкер. — Я думала, все знают». Я ответил, что не знаю. «Ну… — нерешительно произнесла она. — У Тома есть какая-то женщина в Нью-Йорке». — «Какая-то женщина?» — растерянно повторил я. Мисс Бейкер кивнула. «Могла бы проявить хоть немного приличия и не звонить ему во время обеда. Как вы считаете?»

Я едва успел понять смысл её слов, как послышались шелест платья и скрип кожаных сапог: Том и Дэйзи вернулись к столу. «Ничего нельзя было поделать!» — воскликнула Дэйзи с напряжённой весёлостью. Она села, испытующе посмотрела на мисс Бейкер, затем на меня и продолжила: «Я на минутку выглянула наружу, и там так романтично. На лужайке сидит птица — наверное, соловей, который приехал на пароходе “Кунард” или “Уайт Стар”. Поёт себе…» Голос её запел: «Романтично, правда, Том?»

«Очень романтично», — сказал он, а потом уныло обратился ко мне: «Если после обеда будет ещё достаточно светло, я хочу показать тебе конюшню». В доме резко зазвонил телефон. Дэйзи решительно покачала головой, глядя на Тома, и разговор о конюшне — как, впрочем, и всякий другой разговор — растворился в воздухе. Среди разрозненных обломков последних пяти минут за столом я помню, как снова, совершенно бессмысленно, зажгли свечи; я понимал, что хочу прямо посмотреть каждому в лицо и в то же время избегаю всех взглядов. Я не мог угадать мысли Дэйзи и Тома, но сомневаюсь, что даже мисс Бейкер, которая, казалось, овладела довольно стойким скептицизмом, могла совсем забыть о пронзительном металлическом напоре этого пятого гостя. Человеку иного склада такая ситуация могла бы показаться интригующей; моим первым побуждением было немедленно позвонить в полицию.

О лошадях, разумеется, больше не упоминали. Том и мисс Бейкер, разделённые несколькими футами сумерек, неторопливо вернулись в библиотеку, словно собирались бодрствовать у вполне осязаемого покойника. Я же, стараясь выглядеть приятно заинтересованным и слегка глуховатым, последовал за Дэйзи по веренице сообщающихся веранд к парадному крыльцу. В его густом мраке мы сели рядом на плетёный диванчик.

Дэйзи обхватила лицо ладонями, будто ощупывала его прекрасные очертания, и её взгляд постепенно ушёл в бархатные сумерки. Я видел, что ею владеют бурные чувства, и потому стал задавать вопросы о её маленькой дочери, надеясь, что они её успокоят. «Мы с тобой плохо знаем друг друга, Ник, — вдруг сказала она. — Хотя и родственники. Ты не приехал на мою свадьбу». — «Я ещё не вернулся с войны». — «Это правда». Она помедлила. «Знаешь, мне пришлось очень тяжело, Ник, и теперь я довольно цинично смотрю на всё».

Очевидно, у неё были на то основания. Я ждал, но она ничего больше не сказала, и немного погодя я довольно неуклюже вернулся к разговору о дочери. «Наверное, она уже говорит и… ест, и всё такое». — «О да». Она рассеянно посмотрела на меня. «Послушай, Ник, я расскажу тебе, что сказала, когда она родилась. Хочешь?» Я ответил, что очень хочу.

«Ты поймёшь, как я стала относиться ко… всему. Ей не было ещё и часа, а Том находился бог знает где. Я очнулась после эфирного наркоза с чувством, что меня совершенно бросили, и сразу спросила сестру, кто родился — мальчик или девочка. Она сказала, что девочка, и тогда я отвернулась и заплакала. “Что ж, — сказала я, — я рада, что это девочка. И надеюсь, она будет дурочкой: лучшее, чем может быть девушка в этом мире, — хорошенькая маленькая дурочка”».

«Видишь ли, я в любом случае считаю, что всё ужасно, — убеждённо продолжала она. — Все так считают — самые передовые люди. А я знаю. Я везде побывала, всё видела, всё испытала». Её глаза вызывающе блеснули, обводя пространство вокруг, совсем как глаза Тома, и она засмеялась с волнующим презрением. «Искушённая… Боже, как же я искушена!»

Едва её голос оборвался, перестав властно удерживать моё внимание и заставлять меня верить, я почувствовал глубокую неискренность всего сказанного. Мне стало не по себе, словно весь вечер был какой-то уловкой, рассчитанной на то, чтобы выманить у меня ответное чувство. Я подождал, и действительно, через мгновение она посмотрела на меня с откровенной усмешкой на прекрасном лице, будто объявила о своём членстве в весьма избранном тайном обществе, к которому принадлежали они с Томом.

В доме багряная комната цвела светом. Том и мисс Бейкер сидели на противоположных концах длинного дивана; она читала ему вслух «Сатердей ивнинг пост». Слова, тихие и ровные, сливались в успокаивающий напев. Свет лампы ярко блестел на его сапогах, глухо лежал на её волосах, жёлтых, как осенняя листва, и скользил по бумаге, когда она переворачивала страницу, а под кожей её рук трепетали тонкие мышцы.

Когда мы вошли, она подняла руку, на мгновение призывая нас к молчанию. «Продолжение, — сказала она, бросая журнал на стол, — в нашем следующем номере». Беспокойное движение колена напомнило о её теле, и она встала. «Десять часов», — заметила она, словно прочла время на потолке. «Этой примерной девочке пора в постель». — «Завтра Джордан играет на турнире, — объяснила Дэйзи. — В Уэстчестере». — «А… так вы Джордан Бейкер».

Теперь я понял, почему её лицо казалось знакомым: это приятное презрительное выражение смотрело на меня со множества фотографий на газетных страницах о спортивной жизни Эшвилла, Хот-Спрингса и Палм-Бич. Я слышал о ней и какую-то историю, неприятную, выставлявшую её в дурном свете, но давно забыл, в чём там было дело.

«Спокойной ночи, — тихо сказала она. — Разбудите меня в восемь, хорошо?» — «Если ты встанешь». — «Встану. Спокойной ночи, мистер Каррауэй. Скоро увидимся». — «Конечно, увидитесь, — подтвердила Дэйзи. — Вообще-то я, пожалуй, устрою свадьбу. Приезжай почаще, Ник, а я буду… ну… сталкивать вас друг с другом. Знаешь, нечаянно запирать в бельевых шкафах, выталкивать в море на лодке и всё такое…» — «Спокойной ночи, — донёсся с лестницы голос мисс Бейкер. — Я не слышала ни слова».

«Она хорошая девушка, — немного погодя сказал Том. — Не следовало бы позволять ей так разъезжать по всей стране». — «Кому не следовало бы?» — холодно спросила Дэйзи. «Её семье». — «Вся её семья — одна тётушка, которой лет тысяча. Кроме того, Ник за ней присмотрит. Правда, Ник? Этим летом она будет часто приезжать к нам на выходные. Думаю, домашняя обстановка пойдёт ей на пользу».

Дэйзи и Том некоторое время молча смотрели друг на друга. «Она из Нью-Йорка?» — поспешно спросил я. «Из Луисвилла. Там прошла наша белая девичья юность. Наша прекрасная белая…» — «Ты поговорила с Ником по душам на веранде?» — внезапно спросил Том. «Разве? — Она взглянула на меня. — Что-то не помню, но, кажется, мы говорили о нордической расе. Да, уверена, именно о ней. Она как-то незаметно подкралась к нам, и не успели мы оглянуться…» — «Не верь всему, что слышишь, Ник», — посоветовал он.

Я легко ответил, что вообще ничего не слышал, а через несколько минут поднялся, чтобы ехать домой. Они проводили меня до двери и встали рядом в приветливом квадрате света. Когда я завёл мотор, Дэйзи властно окликнула меня: «Подожди! Я забыла спросить тебя кое о чём важном. Мы слышали, что ты обручён с девушкой на Западе». — «Верно, — добродушно подтвердил Том. — Мы слышали, что ты обручён». — «Это клевета. Я слишком беден». — «Но мы слышали, — настояла Дэйзи, вновь раскрываясь, как цветок, и этим удивляя меня. — От трёх человек слышали, значит, это правда».

Конечно, я понимал, что они имеют в виду, но ни о какой помолвке не было и речи. То, что сплетни уже огласили мой предстоящий брак, было одной из причин моего приезда на Восток. Нельзя перестать встречаться со старой приятельницей из-за слухов, но, с другой стороны, я вовсе не собирался позволять слухам женить меня.

Их участие несколько тронуло меня, сделав их богатство менее отдалённым; и всё же я уехал в смятении и с некоторым отвращением. Мне казалось, Дэйзи следовало выбежать из дома с ребёнком на руках, но, очевидно, подобных намерений у неё не было. Что до Тома, то известие, что у него «есть какая-то женщина в Нью-Йорке», удивило меня куда меньше, чем то, что какая-то книга повергла его в уныние. Что-то заставляло его обгладывать края затхлых идей, словно здорового себялюбия, основанного на телесной силе, уже не хватало для питания его властного сердца.

На крышах придорожных ресторанов и перед гаражами у обочины, где новые красные бензоколонки стояли в лужах света, уже царило полное лето. Добравшись до своего поместья в Уэст-Эгге, я загнал машину под навес и некоторое время посидел во дворе на брошенном катке для газона. Ветер улёгся, оставив звучную, светлую ночь: в деревьях хлопали крылья, и неумолчно гудел орган, словно земля, раздувая огромные мехи, вдыхала жизнь в лягушек. В лунном свете дрогнул силуэт проходившей кошки. Повернув голову ей вслед, я увидел, что не один: в пятидесяти футах от меня из тени соседского особняка вышел человек и теперь стоял, засунув руки в карманы, разглядывая серебряную россыпь звёзд. Что-то в его неторопливых движениях и в том, как уверенно он стоял на лужайке, подсказывало, что это сам мистер Гэтсби вышел определить, какая доля здешних небес принадлежит ему.

Я решил окликнуть его. Мисс Бейкер упоминала его за обедом, и этого было бы достаточно для знакомства. Но я не окликнул: он вдруг дал понять, что доволен своим одиночеством, — странным жестом протянул руки к тёмной воде, и, хотя стоял далеко от меня, я мог бы поклясться, что он дрожит. Невольно я посмотрел в сторону моря и различил лишь один зелёный огонёк, крошечный и далёкий; возможно, он горел на конце причала. Когда я снова обернулся к Гэтсби, тот уже исчез, и я опять остался один в беспокойной темноте.

Глава 2

Примерно на полпути между Уэст-Эггом и Нью-Йорком шоссе торопливо прижимается к железной дороге и с четверть мили бежит рядом с ней, словно стремясь уклониться от одного пустынного участка земли. Это Долина Шлака — фантастическая ферма, где пепел растёт, как пшеница, образуя гряды, холмы и причудливые сады; где пепел принимает облик домов, труб и восходящего дыма и наконец, последним немыслимым усилием, — облик пепельно-серых людей, которые смутно движутся в пыльном воздухе, уже рассыпаясь на ходу. Временами по невидимым рельсам проползает вереница серых вагонов, издаёт жуткий скрежет и замирает; тотчас пепельно-серые люди роем набегают с тяжёлыми, словно свинцовыми, лопатами и вздымают непроницаемое облако, скрывающее от глаз их неясные занятия.

Но над серой землёй и порывами унылой пыли, бесконечно плывущей над нею, спустя мгновение различаешь глаза доктора Т. Дж. Эклберга. Глаза доктора Т. Дж. Эклберга голубые и громадные: их сетчатки высотой в ярд. Они смотрят не с лица, а из-за огромных жёлтых очков, перекинутых через несуществующий нос. Очевидно, какой-то окулист, отчаянный шутник, поместил их здесь, чтобы привлечь побольше пациентов в свою практику в Куинсе, а потом сам погрузился в вечную слепоту или забыл о них и уехал. Но его глаза, немного поблёкшие за долгие дни без подновления краски, под солнцем и дождём, всё так же задумчиво смотрят на торжественно-мрачную свалку.

С одной стороны Долину Шлака ограничивает небольшая грязная река, и, когда разводной мост поднимают, чтобы пропустить баржи, пассажиры остановившихся поездов могут разглядывать унылый пейзаж целых полчаса. Поезд всегда задерживается здесь хотя бы на минуту, и именно благодаря этой остановке я впервые познакомился с любовницей Тома Бьюкенена.

О том, что у него есть любовница, говорили как о несомненном факте всюду, где его знали. Знакомых возмущало, что он появлялся с ней в популярных кафе и, оставив её за столиком, расхаживал по залу, беседуя со всеми, кого знал. Мне было любопытно посмотреть на неё, но знакомиться с ней я не хотел — и всё-таки познакомился. Однажды днём я ехал с Томом поездом в Нью-Йорк. Когда мы остановились у шлаковых насыпей, он вскочил и, схватив меня за локоть, буквально вытащил из вагона. «Мы выходим, — объявил он, не допуская возражений. — Хочу познакомить тебя с моей подружкой».

Думаю, за обедом он порядочно набрался, и его решимость заполучить меня в спутники граничила с насилием. Он высокомерно исходил из того, что в воскресный день мне всё равно нечем больше заняться.

Я вслед за ним перелез через низкую белёную железнодорожную ограду, и мы прошли назад по дороге ярдов сто под неотступным взглядом доктора Эклберга. Единственной постройкой в пределах видимости был небольшой корпус из жёлтого кирпича на краю пустыря — нечто вроде главной торговой улицы, сжатой до одного здания, которое обслуживало эту пустошь и ни с чем на свете не соседствовало. Одно из трёх помещений сдавалось, в другом находился круглосуточный ресторан, к которому вела тропинка по пеплу, а третье занимал гараж: «Ремонт. Джордж Б. Уилсон. Покупка и продажа автомобилей». Я вошёл туда вслед за Томом.

Внутри было пусто и бедно; единственная машина — покрытый пылью остов «форда» — съёжилась в полутёмном углу. Мне уже пришло в голову, что это жалкое подобие гаража, должно быть, служит прикрытием, а наверху скрываются роскошные покои для любовных встреч, когда в дверях конторки появился сам хозяин, вытирая руки ветошью. Это был белокурый, вялый, малокровный мужчина, не лишённый некоторой красоты. При виде нас в его светло-голубых глазах вспыхнул влажный проблеск надежды.

«Здорово, Уилсон, дружище, — сказал Том, весело хлопнув его по плечу. — Как дела?» — «Не жалуюсь, — неубедительно ответил Уилсон. — Когда вы продадите мне ту машину?» — «На следующей неделе. Мой человек сейчас ею занимается». — «Не больно-то он торопится, а?» — «Торопится, — холодно сказал Том. — А если вы так смотрите на дело, пожалуй, мне лучше продать её кому-нибудь другому». — «Я не это хотел сказать, — поспешно объяснил Уилсон. — Я только…»

Голос его угас, а Том нетерпеливо оглядел гараж. Тут я услышал шаги на лестнице, и через мгновение полноватая женская фигура заслонила свет в дверях конторки. Ей было лет тридцать пять; она слегка располнела, но умела, как умеют некоторые женщины, чувственно нести свою плоть. В её лице над тёмно-синим крепдешиновым платьем в горошек не было ни единой черты, ни единого проблеска красоты, зато в ней сразу ощущалась жизненная сила, словно нервы её тела непрерывно тлели. Она неторопливо улыбнулась и, пройдя мимо мужа так, будто он был призраком, пожала Тому руку, глядя ему прямо в глаза. Затем облизнула губы и, не оборачиваясь, сказала мужу негромким, грубоватым голосом: «Принёс бы стулья, что ли, чтобы люди могли сесть».

«Да, конечно», — поспешно согласился Уилсон и направился к маленькой конторке, сразу слившись с цементным цветом стен. Белая пепельная пыль покрывала его тёмный костюм и светлые волосы, как покрывала всё вокруг, — кроме его жены, которая подошла вплотную к Тому. «Я хочу тебя видеть, — настойчиво сказал Том. — Садись на следующий поезд». Она согласилась. «Буду ждать у газетного киоска на нижнем уровне». Она кивнула и отошла от него как раз в тот момент, когда Джордж Уилсон появился в дверях конторки с двумя стульями.

Мы ждали её дальше по дороге, вне поля зрения. До Четвёртого июля оставалось несколько дней, и серый, тощий итальянский мальчишка раскладывал в ряд на железнодорожных рельсах хлопушки. «Жуткое место, правда?» — сказал Том, хмуро переглянувшись с доктором Эклбергом. «Ужасное». — «Ей полезно отсюда выбираться». — «А муж не возражает?» — «Уилсон? Он думает, что она ездит к сестре в Нью-Йорк. Он такой тупица, что даже не знает, что живёт на свете».

Так Том Бьюкенен, его подружка и я отправились вместе в Нью-Йорк — вернее, не совсем вместе: миссис Уилсон из осторожности села в другой вагон. По крайней мере, настолько Том считался с чувствами жителей Ист-Эгга, которые могли оказаться в поезде.

Она переоделась в коричневое узорчатое муслиновое платье, туго обтянувшее её довольно широкие бёдра, когда Том помогал ей сойти на платформу в Нью-Йорке. У газетного киоска она купила номер «Городских сплетен» и журнал о кино, а в вокзальной аптеке — крем для лица и маленький флакон духов. Наверху, под гулкими сводами торжественного подъезда, она пропустила четыре такси, прежде чем выбрала новенькое, бледно-лиловое, с серой обивкой. На нём мы выскользнули из громады вокзала в сияющий солнечный свет. Но тут она резко отвернулась от окна, наклонилась вперёд и постучала по стеклянной перегородке. «Я хочу купить одну из этих собак, — настойчиво сказала она. — Хочу собаку для квартиры. Хорошо, когда есть собака».

Мы подали назад к седому старику, до нелепости похожему на Джона Д. Рокфеллера. В корзине, висевшей у него на шее, жались друг к другу с десяток совсем маленьких щенков неопределённой породы. «Что это за порода?» — с интересом спросила миссис Уилсон, когда он подошёл к окну такси. «Всякие есть. Какую вам надо, мадам?» — «Я хотела бы одну из тех полицейских собак. Наверное, таких у вас нет?» Старик с сомнением заглянул в корзину, сунул туда руку и вытащил за загривок извивающегося щенка.

«Это не полицейская собака», — сказал Том. «Нет, не совсем полицейская», — с разочарованием в голосе признал старик. «Скорее эрдельтерьер». Он провёл ладонью по бурой спине, похожей на тряпку для мытья посуды. «Вы только посмотрите на шерсть. Вот это шерсть! Такая собака никогда не будет донимать вас простудами». — «По-моему, он прелесть, — с восторгом сказала миссис Уилсон. — Сколько стоит?» — «Этот пёс?» Старик полюбовался щенком. «Этот пёс обойдётся вам в десять долларов».

Эрдельтерьер — в его родословной, несомненно, где-то участвовал эрдельтерьер, хотя лапы были поразительно белыми, — перешёл из рук в руки и устроился на коленях у миссис Уилсон. Она с упоением гладила его непромокаемую шерсть. «Это мальчик или девочка?» — деликатно спросила она. «Этот пёс? Мальчик». — «Это сука, — решительно сказал Том. — Вот ваши деньги. Купите на них ещё десять собак».

Мы выехали на Пятую авеню — тёплую, мягкую, почти пасторальную в этот летний воскресный день. Я бы не удивился, если бы из-за угла показалось большое стадо белых овец. «Постойте, — сказал я. — Здесь я должен с вами расстаться». — «Ничего подобного, — быстро вмешался Том. — Миртл обидится, если ты не зайдёшь в квартиру. Правда, Миртл?» — «Пойдёмте, — стала уговаривать она. — Я позвоню своей сестре Кэтрин. Люди, которые должны в этом разбираться, говорят, что она очень красива». — «Я бы с удовольствием, но…»