Бывшая жена. Новая секретарша.

Светлана Легкая

Бывшая жена. Новая секретарша.

Глава 1. Годовщина

Утку я поставила в духовку в половине пятого, ровно за три часа до того, как Игорь обещал вернуться.

Рецепт был его мамы. Тамара Игоревна продиктовала мне его десять лет назад, на второй неделе после свадьбы, с интонацией человека, который передаёт ключи от сейфа и заранее сомневается, что новый хозяин справится. Яблоки антоновка, чернослив, мёд, чуть-чуть горчицы под кожу. Утка должна томиться долго, поливаться соком каждые двадцать минут и ни в коем случае не пересыхать. За десять лет я ни разу её не пересушила.

Я вообще мало что портила за эти десять лет.

Стол я накрыла в гостиной, а не на кухне. Достала скатерть, которую нам подарили на свадьбу, — льняную, с вышивкой по краю, — и с удивлением обнаружила на ней сгибы, которые не разглаживались. Скатерть пролежала в шкафу так долго, что запомнила свою сложенную форму. Я гладила её минут пятнадцать, пока складки не сдались.

Две тарелки. Два бокала. Свечи — высокие, кремовые, купленные специально. Бутылка его любимого вина, итальянского, сухого, за 4 800 рублей, — я выбирала её в магазине у метро, держа телефон с фотографией этикетки, чтобы не перепутать. Игорь в вине разбирался громко и при гостях. Я в вине не разбиралась совсем, зато прекрасно разбиралась в нём.

Соню я отвезла к Даше ещё в обед. Дочь сначала возмутилась, что её «выселяют», потом узнала, что у тёти Даши в кондитерской остались эклеры с вишней, и выселяться передумала только для вида.

— Мам, а вы будете целоваться? — спросила она в машине, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Будем ужинать.

— Это то же самое, только с едой, — авторитетно сообщила Соня и уткнулась в планшет.

Восемь лет — возраст, когда человек уже знает про жизнь всё, но ещё не стесняется об этом говорить.

В шесть я приняла душ. В половине седьмого надела новое бельё — тёмно-зелёное, кружевное, на которое потратила больше, чем на зимние сапоги, — и долго смотрела на себя в зеркало ванной. Тридцать пять лет. Русые волосы до плеч, которые я давно перестала как-то особенно укладывать. Серые глаза, родинка над верхней губой — Игорь когда-то называл её «точкой в конце фразы». Давно не называл. Я подумала, что фигура у меня, в общем, ничего, и что про это тоже давно никто не говорил.

Поверх белья — платье. Чёрное, простое, по колено. Я купила его к прошлому Новому году, но в итоге мы встречали праздник у его партнёров, и Игорь сказал, что чёрное — это «как на поминки». Я тогда переоделась в бежевое. Сегодня решила, что поминки так поминки.

Без пятнадцати семь я написала ему:

Утка будет готова к восьми. Жду.

Сообщение доставилось, но прочитано не было.

* * *

В восемь утка была готова.

В восемь двадцать я выключила духовку и накрыла противень фольгой, чтобы не остыл.

В восемь сорок позвонила. Длинные гудки, потом сброс. Через минуту пришло:

Задерживаюсь, совещание. Не жди, ешь.

Я не стала есть. Я села на диван в гостиной, подогнула под себя ногу и смотрела, как горят свечи. Сначала они горели ровно, потом начали оплывать — с одной стороны быстрее, чем с другой, потому что из приоткрытой форточки тянуло мартом. Я встала, закрыла форточку, вернулась на диван.

Телефон дрогнул. Даша прислала фотографию: Соня в фартуке до пола, с шоколадом на щеке и на носу, держит эклер, как микрофон. Следом пришло:

Твоя дочь заявила, что будет кондитером и юристом одновременно. Утром печёт, вечером судится. Как там романтика?

Я написала: Ждём романтику. Задерживается на совещании.

Даша прислала три точки, стёрла, снова прислала. Потом коротко:

Ник, если что — звони. В любое время.

Даша была разведена дважды и считала, что умеет читать мужчин по одному слову в мессенджере. Обычно я над этим смеялась. В тот вечер смеяться не стала. Я положила телефон экраном вниз и подумала, что всё в порядке, что все мужья задерживаются, что это нормально.

Я очень хорошо умела думать, что всё нормально. Десять лет тренировки.

Совещание в пятницу в девять вечера. Я знала его расписание лучше, чем он сам. Я знала, что в пятницу у «КарпСтроя» после шести не бывает никаких совещаний, потому что в пятницу после шести Игорь всегда уезжал «разгрузиться» — сауна с партнёрами, бильярд, иногда ресторан. Знала и делала вид, что не знаю. Это было удобно. Нам обоим.

В девять я задула свечи — они почти догорели, а других не было.

В девять сорок я убрала вино в холодильник.

В десять пятнадцать в замке повернулся ключ.

Я услышала, как он вошёл, как бросил ключи на полку в прихожей — не в вазочку, а мимо, они звякнули о зеркало. Как скинул ботинки, не развязывая шнурков, — это он делал всегда, и я всегда потом развязывала их сама, чтобы задники не сминались. Как прошёл на кухню, открыл холодильник и сказал вслух, сам себе: «О, вино».

Потом он появился в дверях гостиной с бутылкой в руке и бокалом, уже налитым.

Игорь всегда был красивым мужчиной. Я влюбилась в него на втором курсе, когда он, выпускник строительного, приехал читать нам какую-то лекцию по приглашению декана и весь час смешил аудиторию. Высокий, широкий в плечах, с громким голосом, который заполнял любое помещение. Сейчас, в сорок, он немного располнел, но это его не портило — придавало солидности. Рубашка расстёгнута на две пуговицы. От него пахло чужими духами. Не теми, которыми пахло от меня.

Он посмотрел на стол. На скатерть, на две тарелки, на оплывшие свечи. Взгляд прошёл по всему этому, как луч фонаря по пустой комнате, и ни на чём не задержался.

На мне он тоже не задержался.

— Ника, нам надо поговорить, — сказал он и сел в кресло напротив.

Не на диван ко мне. В кресло. Я это отметила.

— У нас годовщина, — сказала я.

— Что?

— Десять лет. Сегодня.

Он моргнул. Потом посмотрел на стол ещё раз — и только теперь, кажется, увидел.

— А. — Он потёр переносицу. — Слушай, ну… да. Неудачно получилось. Но, может, оно и к лучшему. Символично даже.

Я молчала. Я давно научилась молчать так, чтобы ему хотелось заполнить паузу.

Он отпил вина, поставил бокал на подлокотник — на светлую обивку, без подставки, — и сказал:

— Я ухожу, Ника.

Сказал спокойно. Почти буднично. Так он сообщал мне, что в субботу мы едем к его маме или что в этом году отпуск будет в Турции, а не в Греции. Решение принято, обсуждению не подлежит, твоё дело — собрать чемодан.

— Куда? — спросила я. Хотя уже знала.

— К Алине.

Алина Звонарёва. Двадцать четыре года, секретарша в приёмной «КарпСтроя». Длинные светлые волосы, длинные ногти, длинные ноги. Я видела её дважды: на корпоративе в декабре и однажды в офисе, когда завозила Игорю забытые документы. Оба раза она улыбалась мне так, как улыбаются продавщицы в дорогих бутиках покупательницам, которые явно ничего не купят.

— Понятно, — сказала я.

Он, кажется, ждал другого. Слёз, крика, разбитой тарелки. Он даже слегка подался вперёд, готовый к буре, и теперь не знал, куда деть эту готовность.

— Я давно хотел сказать, — продолжил он, будто оправдываясь перед кем-то третьим. — Правда давно. Всё не было момента. Ты пойми, это не из-за тебя. Ты хорошая. Ты отличная мать. Просто мы… ну, выросли из этого. Из нас.

Выросли. Я подумала, что за десять лет я выросла из трёх размеров одежды Сони, из работы в банке, из привычки читать перед сном и из собственных друзей, которых он не любил. А он вырос из меня.

На коленях у меня лежала салфетка. Льняная, из того же набора, что и скатерть. Я даже не помнила, когда взяла её в руки. Я расправила её, сложила пополам — ровно, уголок к уголку, — и провела ногтем по сгибу.

— Сколько? — спросила я.

— Что «сколько»?

— Сколько это длится.

Он помолчал. Посмотрел в бокал.

— Полгода.

Полгода. С сентября. Я быстро посчитала: Новый год у партнёров, моё бежевое платье. Его день рождения в ноябре, когда он вернулся под утро и сказал, что засиделся с Вадимом. Наш отпуск в октябре, который он отменил за неделю — «объект горит». Командировка в Казань в январе, после которой он привёз мне магнит. Магнит. Он висел на холодильнике прямо сейчас, в шести метрах от меня, — кремль на фоне голубого неба.

Полгода он приходил домой, ел мою еду, спал в нашей кровати и врал. А я полгода развязывала шнурки на его ботинках.

Я сложила салфетку ещё раз. Теперь получился квадрат. Ровный.

— Ника, ты меня слышишь вообще?

— Слышу.

— Ты какая-то… — Он поморщился. — Ты могла бы хоть что-нибудь сказать.

— А что ты хочешь услышать?

— Не знаю. Что-нибудь. Я же не враг тебе. Мы цивилизованные люди. Соня, понятно, остаётся с тобой, я буду помогать. По квартире потом решим, тут юристы, всё такое. Ты не переживай, я не собираюсь тебя на улицу выкидывать.

Не собирается. Какое великодушие.

— Когда ты уходишь?

— Сегодня. Сейчас. — Он кивнул в сторону спальни. — Возьму вещи на первое время, потом заеду за остальным.

Он встал. Допил вино одним глотком. Бокал оставил на подлокотнике, и на обивке, я знала, останется круглый след — я потом буду оттирать его, если вообще стану оттирать.

Из спальни доносилось, как он выдвигает ящики, как гремит вешалками, как шуршит молния дорожной сумки.

Я встала и пошла на кухню. Не знаю зачем. Ноги сами принесли. Открыла духовку, приподняла фольгу. Утка лежала на противне — румяная, блестящая от мёда, с запечёнными яблоками по бокам. Красивая. Я делала её десять лет, и ни разу она не была такой красивой, как сегодня.

На холодильнике, рядом с казанским магнитом, висела наша свадебная фотография. Маленькая, выцветшая, в пластиковой рамке на магнитике. Мы на ступенях загса. Мне двадцать пять, на мне платье, которое мы с мамой выбирали три месяца, и я смеюсь, запрокинув голову. Он держит меня на руках. Держит легко, будто я ничего не вешу, и смотрит не в камеру — на меня.

Я помнила этот день по минутам. Как он приехал за мной на старой отцовской машине, украшенной лентами, которые сам привязывал. Как пел под окном — фальшиво, громко, на весь двор, и соседи аплодировали с балконов. Как в ресторане, когда все уже устали, он нашёл меня в углу, где я сидела, сбросив туфли, сел рядом на пол в своём свадебном костюме и сказал: «Ника, я тебя никогда не обижу. Слышишь? Никогда».

Он не был чудовищем. Это было самое обидное. Он был обыкновенным. Обаятельным, громким, весёлым человеком, который однажды искренне пообещал — и однажды так же искренне забыл.

Я сняла фотографию с холодильника. Подержала. Положила в ящик стола, лицом вниз. И вернулась в гостиную, на диван, к своей салфетке. Я сидела и держала на коленях сложенную вчетверо салфетку. Где-то внутри меня что-то медленно, без звука, проваливалось вниз, этаж за этажом, как лифт с оборванным тросом. Но снаружи я была совершенно спокойна. Я даже подумала, что утку надо бы переложить в контейнер, а то до утра испортится.

Странная вещь — шок. Он делает тебя очень практичной.

Через двадцать минут Игорь вышел с сумкой на плече и чехлом с костюмами. Он переоделся — свежая рубашка, пиджак. Для неё. Остановился в дверях гостиной.

— Сонечке скажи как-нибудь… помягче. Я с ней сам поговорю потом, на выходных. Или на следующих.

— Хорошо.

— Ника. — Он помедлил. На секунду мне показалось, что сейчас он скажет что-то настоящее. Извинится. Или хотя бы посмотрит на меня так, как смотрел когда-то в аудитории, — будто я единственная, кто понял его шутку.

Он посмотрел. Но совсем иначе. С жалостью — и с облегчением, которое даже не пытался спрятать.

— Ты не обижайся. Я правда долго думал. И знаешь, что понял? С тобой всегда было хорошо. Спокойно. Ужин, рубашки, Соня, всё по полочкам. Но ты же понимаешь, Ника, ты просто… удобная. А с ней я живой.

Он развернулся и вышел в прихожую. Я услышала, как он обувается — опять не развязывая шнурков. Как берёт ключи с полки. Как открывает дверь.

Дверь закрылась.

Глава 2. Раздел

Первые три дня я помню плохо, а то, что помню, — почему-то в цифрах.

Утку я всё-таки переложила в контейнер. Ночью не спала ни минуты: лежала на своей половине кровати и смотрела в потолок, на котором от фонаря за окном шевелилась тень голой ветки. Около трёх встала, вымыла два бокала, убрала свечные огарки, сложила скатерть. По старым сгибам. Она легла в них сама, с облегчением, будто только этого и ждала.

В субботу я забрала Соню от Даши и сказала, что папа уехал в командировку. Соврала впервые в жизни так легко — и испугалась, как легко это получилось.

В понедельник я открыла банковское приложение.

Общий счёт, на который Игорь каждый месяц переводил деньги «на хозяйство» и с которого мы платили за всё — за кружки Сони, за продукты, за коммуналку, за его химчистку, — был пуст. Не почти пуст. Пуст. Ноль рублей ноль копеек. Последняя операция — перевод в пятницу в 14:12. Получатель: Карпов И. В.

Он забрал деньги с общего счёта за пять часов до того, как я поставила утку в духовку.

На моей личной карте было 11 400 рублей. Остаток от того, что я откладывала с хозяйственных «на чёрный день», — откладывала по сто, по двести, как бабушка в варенье. Я смотрела на эту цифру долго, словно от взгляда она могла вырасти.

Потом я пошла на кухню, открыла шкафчик, где лежали документы, и стала раскладывать их на столе.

Квартира. Трёхкомнатная, на Фрунзенской, с видом на реку. Мы переехали сюда, когда Соне был год. Я выбирала обои, спорила с прорабом о плитке, ночами шила шторы, потому что готовые в детскую не подходили по цвету. Выписка из реестра лежала в прозрачном файле. Собственник: Карпова Тамара Игоревна.

Я это знала. Конечно, знала. Игорь тогда объяснил: так надёжнее, на случай если с бизнесом что-то случится, никто не сможет отобрать. Мама — человек свой. Я кивнула. Я тогда кивала на всё, что говорил Игорь, потому что он говорил уверенно, а я была молодой мамой, которая спала по четыре часа в сутки.

Машина. Белая малолитражка, на которой я возила Соню в школу, в бассейн и на рисование. Договор кредита. Заёмщик: Карпова Вероника Сергеевна. Ежемесячный платёж: 18 600 рублей. Осталось платить два года.

Это я тоже знала. Тогда Игорь сказал: у меня кредитная нагрузка по фирме, банк мне не одобрит, оформим на тебя, а платить буду я. Платил он. До этого месяца.

Я сложила документы обратно в шкафчик, ровной стопкой, углом к углу. Потом села на табуретку и долго сидела, держа ладони на коленях.

Удобная. Он даже не врал. Я была удобной во всём: удобно записать на меня кредит, удобно записать на маму квартиру, удобно оставить мне ребёнка, удобно уйти в пятницу вечером, чтобы на выходных не объясняться ни с кем, кроме меня.

* * *

В среду позвонила Тамара Игоревна.

Свекровь никогда не повышала голос. Она преподавала когда-то сольфеджио в музыкальной школе и разговаривала со всеми, как с учениками, которые не выучили гамму.

— Вероника, здравствуйте. Игорь мне всё рассказал.

— Здравствуйте, Тамара Игоревна.

— Я не стану вмешиваться в ваши отношения, это ваше дело. Но вы же понимаете, что квартира моя. Я не тороплю вас. Месяц, полтора — сколько нужно, чтобы найти жильё. Я не зверь, у вас ребёнок.

— Соня — ваша внучка, — сказала я.

Она помолчала ровно столько, сколько требовала вежливость.

— Разумеется. И я буду с ней видеться. Но жить в моей квартире бывшая жена моего сына не может, это было бы странно для всех. Вы же разумная женщина, Вероника. Вы всегда были разумной.

Разумная. Удобная. Как много у меня, оказывается, было достоинств.

— Я съеду, — сказала я. — Не беспокойтесь.

— Я и не беспокоюсь, — ответила свекровь и положила трубку.

* * *

В четверг вечером в дверь позвонили так, будто за ней стоял пожарный расчёт.

Я открыла. На пороге стояла Даша — в куртке нараспашку, с картонной коробкой торта в одной руке и бутылкой вина в другой. Рыжие кудри дыбом, щёки красные с мороза, глаза бешеные.

— Ты почему мне не звонишь? — с порога спросила она. — Ты почему мне четыре дня не звонишь? Я узнаю от Сони! От Сони, Ника! Она мне в пятницу сказала, что папа ушёл с большой сумкой, потому что она утром видела, что его зубной щётки нет!

Я открыла рот, чтобы ответить, и не ответила. Соня. Соня заметила щётку. А я рассказывала ей про командировку.

Даша посмотрела на моё лицо, сунула мне в руки торт, захлопнула дверь ногой и обняла меня. Крепко, вместе с тортом, который хрустнул картонным боком у меня на груди.

— Где ребёнок?

— Спит.

— Отлично. Тогда мы на кухню, и ты мне всё рассказываешь, а я буду ругаться шёпотом.

Она действительно ругалась шёпотом. Очень изобретательно и почти без повторов — с тех пор как Даша открыла свою кондитерскую «Сахарная пудра» и стала каждое утро в пять принимать товар от поставщиков, её словарный запас стал богаче, чем у грузчиков, которые этот товар привозили. Я рассказала про утку, про салфетку, про полгода, про пустой счёт и квартиру свекрови. Даша слушала, открывала вино, резала торт огромными кусками и время от времени говорила: «Так. Так. Ага. Вот гад».

— Торт какой? — спросила я, когда закончила.

— «Наполеон». Вчерашний. Никто не купил, я решила, что это знак.

— Знак чего?

— Что Наполеон тоже проиграл. А потом его сослали на остров, и там он умер в одиночестве. — Даша подняла бокал. — За то, чтобы Игорь Карпов со своей Алиной уехали на Мальдивы и там…

— Даша.

— Что? Я хотела сказать: и там у них сгорели плечи. Что ты сразу думаешь о плохом?

Я засмеялась. Это вышло неожиданно и не совсем как смех: что-то среднее между икотой и всхлипом. Даша посмотрела на меня внимательно и подвинула мне салфетку. Я машинально взяла её и стала складывать пополам.

— Положи, — сказала Даша.

— Что?

— Салфетку положи. Ты её складываешь уже пятую минуту. Ты всегда так делаешь, когда хочешь заорать.

Я посмотрела на свои руки. На столе передо мной лежала салфетка, сложенная в крошечный, идеально ровный квадратик. Я и не заметила.

— Я не хочу орать.

— Хочешь. — Даша налила себе ещё. — Ты десять лет хочешь орать. Ты просто не умеешь.

И тут я заплакала. Не красиво, не так, как в кино, где у героини по щеке катится одна аккуратная слеза. Некрасиво, с соплями и икотой, уткнувшись лбом в кухонный стол, рядом с тарелкой «Наполеона». Даша не утешала. Она сидела рядом, гладила меня по спине и молчала, а когда я начала затихать, сказала:

— Ну вот. А теперь давай считать.

— Что считать?

— Деньги, Ника. Ты же у нас экономист с красным дипломом. Сколько у тебя есть, сколько надо на квартиру, сколько на садик… тьфу, на школу. Сколько этот гад должен на алименты. Давай, считай. Ты, когда считаешь, становишься похожа на человека.

Мы считали до двух ночи. Получалось плохо. Получалось, что на 11 400 рублей и обещанные алименты, которые ещё надо было получить через суд, можно снять в лучшем случае комнату. Получалось, что работы у меня нет девять лет, а последняя запись в трудовой — «аналитик отдела кредитных рисков», полгода стажа.

— Ты найдёшь, — сказала Даша, когда мы домыли посуду. — Ты умнее всех, кого я знаю. Ты в институте за меня курсовые писала, помнишь? А я на тройки еле вытягивала. И кто из нас теперь владелица бизнеса?

— Ты.

— Вот. А ты умнее. Значит, тебе будет ещё лучше. Это математика.

Я не стала спорить с её математикой.

* * *

Квартиру я нашла через восемь дней.

Двухкомнатная, в Медведкове, на пятом этаже девятиэтажки семидесятых годов. Последняя остановка автобуса, пятнадцать минут пешком до метро. Обои в цветочек, советская стенка, ванна с жёлтыми потёками, кухня шесть метров. Хозяйка, Нина Аркадьевна, переехала к дочери в Подольск и сдавала квартиру «приличным людям, без животных и без мужиков». За 38 000 рублей в месяц плюс коммуналка. Залог я заплатила, продав золотой браслет — подарок Игоря на пятую годовщину. Ювелир у метро дал мне за него треть цены. Я не торговалась.

Домофон в подъезде не работал. Лампочка на третьем этаже не горела. Зато на пятом пахло пирогами — из соседней квартиры, где, как выяснилось, жила Галина Фёдоровна, бывшая учительница начальных классов, которая в первый же вечер принесла нам тарелку пирожков с капустой и сказала, что если что — она всегда дома.

Переезжали мы в субботу. Даша пригнала из кондитерской свой фургон с нарисованным на боку эклером и двоих крепких племянников. Я забирала только своё и Сонино. Посуду, подаренную на свадьбу, оставила. Скатерть — тоже.

Соня ехала в фургоне на переднем сиденье и задавала вопросы.

— А почему мы переезжаем?

— Потому что эта квартира бабушки Тамары. А теперь у нас будет своя.

— А папа тоже переезжает?

— Папа уже переехал.

— Куда?

Я посмотрела на Дашу. Даша смотрела на дорогу так сосредоточенно, будто вела фургон по минному полю.

— Он теперь живёт в другом месте.

Соня помолчала. Она смотрела в окно, на мокрый мартовский снег вдоль обочин, на серые дома и рекламные щиты. Потом сказала:

— У тёти Алины?

У меня внутри всё оборвалось — так, что я на секунду перестала дышать.

— Откуда ты знаешь про тётю Алину?

— Папа с ней по телефону разговаривал. Когда меня в бассейн возил. Он думал, я в наушниках. А я просто музыку выключила, потому что батарейка села. — Она пожала плечами, совсем как взрослая. — Он ей говорил «котёнок». Меня он так не называет. Значит, она ему важнее.

— Сонь, это неправда.

— Мам, ну я же не маленькая. — Соня посмотрела на меня с бесконечным терпением. — Почему папа живёт у тёти, если у него есть мы?

Даша кашлянула. Я протянула руку и взяла Сонину ладошку — тёплую, в пятнах от фломастеров.

— Потому что взрослые иногда перестают жить вместе. Это не из-за тебя. Папа тебя любит. Просто он теперь будет приходить в гости, а жить мы будем вдвоём.

— Вдвоём — это хорошо, — подумав, сказала Соня. — Мне можно будет рисовать на кухне?

— Можно.

— А на обоях?

— На обоях нельзя. Это обои Нины Аркадьевны.

— Они всё равно некрасивые, — вздохнула Соня, и Даша фыркнула так, что фургон слегка вильнул.

* * *

Распаковывались мы до ночи. Племянники Даши собрали Сонину кровать, перетащили коробки и уехали. Даша осталась, поставила чайник, нашла в одной из коробок кружки и печенье и полчаса читала Соне книжку, пока та не уснула прямо в одежде на свежесобранной кровати.

Потом Даша уехала тоже — в пять утра ей принимать товар.

Я осталась одна среди коробок.

Было тихо. За стеной у Галины Фёдоровны бормотал телевизор. Под окном проехала поздняя машина, и по потолку прополз жёлтый прямоугольник света. Я открывала коробки одну за другой: Сонины игрушки, Сонины книжки, моя одежда, полотенца, кастрюли. В последней, самой тяжёлой, лежали бумаги. Всё, что я сгребла с антресолей в последний вечер, не глядя.

Медицинские карты. Сонины грамоты из садика. Гарантийные талоны на технику, которой у меня больше не было. Свидетельство о браке — я подержала его в руках и положила на дно. Папка с квитанциями. Пачка старых открыток.

И тёмно-красная корочка с тиснёным гербом.

Я узнала её на ощупь, ещё не вытащив. Твёрдая, чуть шершавая, с потёртыми уголками. Диплом о высшем образовании с отличием. Экономический факультет, специальность «Финансы и кредит». Я открыла его. Внутри, на вкладыше, длинный столбик оценок — «отлично», «отлично», «отлично». Одна «хорошо» по физкультуре, потому что я не смогла пробежать километр за норматив.

И моя фамилия. Девичья. Соколова Вероника Сергеевна.

Я сидела на полу посреди чужой квартиры и смотрела на эту фамилию. Когда-то эта девочка собиралась строить финансовые модели, спорить на совещаниях и носить строгие костюмы. Когда-то научный руководитель говорил ей, что у неё «редкое чутьё на цифры». Когда-то её звали в аспирантуру, а она выбрала свадьбу.

Где она всё это время была? Пылилась в коробке на антресолях. Вместе с гарантийными талонами.

Я провела пальцем по тиснёным буквам. Потом встала, прошла на кухню, поставила диплом на подоконник — так, чтобы утром его было видно первым делом.

— Ну что, Соколова, — сказала я вслух в пустой кухне. — Значит, начнём с начала.

Глава 3. Резюме из пустоты

Первый отказ пришёл через сорок минут после того, как я отправила резюме. Я даже не успела допить чай.

Уважаемая Вероника Сергеевна! Благодарим за интерес к нашей компании. К сожалению, ваш опыт не соответствует требованиям вакансии.

Вакансия называлась «Младший аналитик». Требования: высшее экономическое образование, знание таблиц, внимательность, желание развиваться. У меня было высшее экономическое с отличием, таблицы я знала лучше, чем таблицу умножения, а внимательности во мне было столько, что я замечала пятно на рубашке мужа раньше, чем он успевал его поставить. Желание развиваться у меня было такое, что я готова была грызть клавиатуру.