Монморанте

Юрий Ель

Монморанте

Глава 1

Венеция, 1750 год.

Уставший взгляд Леона Монморанте упал на тарелку, что не пустела вот уже пять долгих дней. На ней снова появилась еда – запечённая рыба с пряностями. А вчера была телятина в кисло-сладком соусе, а позавчера паста, пироги. Были ещё десерты. Много сладостей, среди которых и марципаны, и различная выпечка… Устанешь перечислять!

В бокалах не высыхало вино. Вот оно, почему-то, отличилось постоянством. Если горячее и десерты менялись день ото дня, то напитки нет. И Леона от вина уже тошнило. А, может, тошнота мучала его не столько из-за вина, сколько из-за беспробудного пьянства? Признаться в этом господину Монморанте даже самому себе было непросто. Он отчаянно игнорировал этот факт и продолжал пить. С одной стороны, это скотство. С другой – а что ещё прикажете делать?

С осени не стихал карнавал. Начался маскарад ещё в октябре, а сегодня уже пятнадцатое февраля. Это по неточным подсчётам. И всё бы ничего, так бывает, праздники затягиваются… Да только вот уже пять дней не было ни одного рассвета. Ночь не сменялась днём, не было ни утра, ни обеда, ни полудня! Луна как висела, точно гильотина, так и висит в небе. Иногда Леону казалось, что она над ним хохочет. А мерзавки-звёзды ей поддакивают, мерцают и подначивают. Но это вино виновато, опять всё то же вино…

И, конечно, все проигнорировали начало Великого поста. Большинство венецианцев исповедовали католицизм и потому ждали Жирного вторника 1[1]. На сей раз он выпал на десятое число. Ведь на следующий день – в Пепельную среду – стартовали сорок дней строгого воздержания от искушений. То есть приверженцы религии опоздали на целых пять дней. И никого это не смутило. Не смутила и ночь, что с некоторых пор отказывалась уходить. Не уступала, негодяйка, рассвету, как ни проси, ни умоляй!

Леон, думая об этом, нервно посмеялся и тут же сделал пару больших глотков вина. Так сказать, чтобы не отдаться в плен истерике.

Перед ним на столе лежали два важных атрибута: напудренный парик, от которого невыносимо чесалась голова, и роскошная маскарадная маска из белого атласа, она же баута. В таких на карнавале ходили многие представители высших сословий. Носил её теперь и Леон. Хотя, вообще-то, изначально образ его не подразумевал ношение этой маски. Вечером Жирного вторника, пять дней назад, в честь кульминации маскарада он решил облачиться в костюм Пьеро. Выбелил своё слащавое лицо белилами и пудрой до неузнаваемости, нарисовав на щеках чёрные слёзы – символ грусти и нежелания прощаться с праздниками. На деле, конечно, слёзы эти были фальшивые. Дон2[2] Монморанте ничуть не грустил, а наоборот был полон желания как следует отметить последний день карнавала. С апломбом! Но теперь никакого настроения не было. Сейчас бы просто сохранить рассудок и совсем не потерять контроль над ситуацией. И бауту эту Леон надевал лишь потому, что грим его давно стёрся. А рисовать новый руки не поднимались. Притом скрывать лицо всё ещё требовало всеобщее веселье – в конце концов, без маски был риск привлечь к себе ненужное внимание.

Несомненно, на Венецию обрушилось доселе неведомое проклятие. Быть может, какой-нибудь алхимик наслал на город забвение и тьму? Или ведьма?.. Нет, нет, это ерунда какая-то! Вероятно, происходящему можно найти объяснение. Правда пока у Леона никак не получалось это сделать.

Он окинул взглядом своё палаццо, кипевшее жизнью, танцами и разговорами. Гостей собралось немало, но теперь уже их присутствие ни капли не радовало. Наоборот – тревожило. Если присмотреться, каждый из них вёл себя странно. Кто-то, например, бесконечно держал в руке пустой бокал, ничего себе не подливая. Как тот мужчина, беседующий с дамами. Причём ходил незнакомец с ним уже не первый день. А вон тот неизвестный господин в красочной маске и шляпе с пушистым пером неподвижно сидел за столом на протяжении нескольких часов. Не ел, не пил и ни с кем не говорил. Потом встал, прошёлся по банкетному залу и вернулся на место.

Но самая главная странность затрагивала абсолютно всех венецианцев – никто не ложился спать. Никто даже не дремал! Даже сам Леон не чувствовал усталости. Разве что только душевную.

Монморанте тяжело вздохнул и продолжил пить.

Музыка всё так же активно играла, как и пять дней назад. Музыканты, точно околдованные, не покидали своих мест и не выпускали из рук инструменты. И народ плясал до упаду, останавливаясь лишь для того, чтобы смести со стола угощения. Подкрепиться, так сказать, и снова отдаться танцу.

А, может, то кара небесная за лицемерие людское? Ведь карнавал этот, проводимый во имя распутства, чревоугодия и другого рода смертельных грехов, плавно должен был перетечь в священный пост. А во время поста, как известно, запрещено обжираться, упиваться и отвлекаться на кутёж. Нужно неистово молиться, посещать храмы и просить у Бога милости. Ну не смешно ли? Венецианцы устраивают масштабное развлечение, дабы насладиться различного рода искушениями. И очень торопятся успеть вкусить запретные плоды до поста! Будто Бог слеп до этого момента! Это если откинуть теорию про ведьм и алхимиков и попытаться найти объяснение, обвинив Владыку Небесного.

Леон, откинув наскучивший чёрный плащ, неуклюже выудил из кармана табакерку. Позолоченную, с чудной картинкой на крышке. Изображала она звёздное небо с солнцем и луной. Леон, когда увидел этакую диковинку у ювелира, ахнул от восторга и, не задумываясь, купил. Сейчас она почти опустела. Придётся найти ещё табака. Может, позаимствовать у кого-нибудь? Да, он не только напивался, но и нюхал табак, не прекращая.

— Дон Леон, позвольте подлить вам вина.

Подошёл слуга, тоже в маске, тоже вычурно одетый. Он держал в руках тёмную бутылку с пёстрой этикеткой.

Леон неохотно глянул сначала на слугу, а потом на чудесным образом опустевший бокал.

— Подлей.

И слуга плавно наклонил бутылку. Потёк дурманящий нектар. Леон в этот момент вдруг ощутил на себе его взгляды – короткие, но пристальные. Будто слуга что-то пытался понять, но боялся привлечь к себе внимание или показаться грубым. В конце концов, по статусу ему не положено пялиться на господ вот так нагло!

Но Леона его поведение не смутило, и он просто уставился на слугу в ответ. Удивительно, но именно он вёл себя страннее всего посреди этого сумасшедшего пира. Маска на нём оказалась простая, из папье-маше. И закрывала она лишь верхнюю часть лица. Движения были какие-то нервные, хотя слуга отчаянно старался скрыть беспокойство. Он будто одёргивал себя, когда озирался по сторонам, а ещё потел – над верхней губой его блестели маленькие капельки пота.

Леон заметил и то, как тряслись руки слуги.

— Вино едва в бокал попадает, - произнёс он, но без осуждения, а как факт. – Ты нервничаешь?

Слуга резко поставил бутылку на стол, и получилось это слишком уж громко, но никто не обратил внимание.

— Мне дурно, синьор. Я, вероятно, болен.

Леон поначалу напрягся и даже невольно отстранился. Взгляд его внимательный заметался по открытым участкам кожи слуги, ища симптомы болезни. Слуга заметил это и тут же поспешил оправдаться:

— Здесь душно! Очень душно. От этого мне и дурно. Не беспокойтесь.

— Как твоё имя?

— Флавио, синьор.

— Весьма благородное имя, - заметил Леон, собираясь отпить вино из бокала. И между делом он спросил: - Не подскажешь, который сейчас час? Или… день. Я слишком пьян, Флавио. И уже давно. Так что не сочти за умалишённого.

Леон усмехнулся, демонстрируя напускную уязвлённость. Мол, видишь же, в каком интересном состоянии твой господин? От того и запутался, бред несёт. Но Флавио в ответ не улыбнулся и, казалось, занервничал лишь сильнее. Однако молчать, когда к нему обращался его господин, он не мог, потому неохотно, но ответил:

— Пять дней уже минуло с… Жирного вторника. А час сейчас поздний – два… ночи.

Тихий голос слуги был отравлен неуверенностью. Кажется, и он не мог точно знать сегодняшнюю дату. Ориентировался, видимо, так же как Леон – по тому, как сменялись на часах каждые двадцать четыре часа. И стрелки на них двигались бесконечно долго. А иногда казалось, что не двигались вообще.

— Танец! Танец! Танец! – объявил кто-то громко.

И Флавио вдруг схватил Леона, заставил подняться на ноги, а потом, точно девицу, повёл в танце. Монморанте не успел ничего понять и вообще едва стоял.

— Ты чего это?.. Что происходит?! – возмутился он, грубо отпихивая слугу.

Но тот не сдавался и лишь крепче схватился за своего господина, с мольбой произнеся:

— Простите! Тысячу раз простите! Но так надо! Поверьте, мой синьор! Просто танцуйте.

В этот же момент абсолютно все разбились по парам. И многие выглядели так же нелепо: некоторые женщины танцевали с женщинами, а мужчины с мужчинами. Кажется, они хватались за первого попавшегося партнёра – кто стоял рядом, к примеру. И гости принялись кружиться в танце. Смеялись, делали реверансы, иногда даже сталкивались друг с другом, но не прерывались.

Леон озирался по сторонам, нахмурив от непонимания брови. Толкаться со слугой он прекратил. Что-то подсказывало – лучше послушаться и не выделяться.

И в подтверждение его догадкам, Флавио тихо объяснил:

— Если не танцевать, они нападут.

У Леона по спине побежали мурашки:

— В каком это смысле?

Флавио активно закивал, будто жест этот добавит правдивости его словам:

— Я не лгу! Я уже столкнулся с их злобой. Поначалу тоже ничего не понял, когда кто-то объявил эти проклятые танцы. А потом на меня накинулась целая толпа, едва не разорвали! Требовали танцевать. Требовали встать с кем-нибудь в пару.

Леон заметил вдруг, что рукав костюма слуги оказался порван, а из-под маски выглядывала ссадина. Пострадала скула. Его и впрямь ударили. И, вероятно, не раз.

— Верю, - отозвался Монморанте испуганно. – Но что же происходит в Венеции? Как объяснить всеобщее безумие?

Слуга на вопросы не ответил, вряд ли мог. Вместо этого он облегчённо выдохнул:

— Боже наш всемогущий, я так рад, что не один. Счастлив, что вы тоже всё видите и понимаете! Мне повезло заметить это за вами.

— Каким же образом? Ты следил за мной?

Флавио ответить не успел. Со стороны раздался осуждающий возглас:

— Он без маски? Взгляните, он без маски!

Гостья указывала на Леона пальцем. Её тут же поддержали другие:

— Неприлично! Неприемлемо!

— Вы думаете, мы хотим видеть ваше лицо? Вы в своём уме?!

— Какая мерзость… Да я вам сейчас глаза выколю этой вилкой, а потом нос отрежу!

Леон невольно попятился, не на шутку испугавшись. Мысли его тревожные метались, руки задрожали. Такой свирепости за гостями за прошедшие пять дней он не замечал. Это поведение оказалось в новинку.

Хотелось развернуться и бежать, но в банкетном зале его родного палаццо сегодня собралось необычайно много народу, поэтому ускользнуть не получится. Его поймают и линчуют! У них аж руки тряслись от злости и нетерпения. Гости жаждали расправы и кровопролития.

Флавио среагировал быстро: метнулся к столу, за которым Леон коротал вечер, схватил его бауту и нацепил её ему на лицо. Сам Леон так и стоял бы как вкопанный не в силах что-либо предпринять. Тело его сковало неумолимое оцепенение. Потому за действиями слуги по спасению своего господина он наблюдал молча и неподвижно.

И в ту же секунду, когда маска оказалась на лице Монморанте, толпа успокоилась. Смолкли осуждения и полные презрения слова. Больше никто не брызгался ядом.

Закончились и танцы. Гости – все как один в масках и костюмах – продолжили беседовать друг с другом, пить, есть и веселиться. А Леон от пережитого шока рисковал лишиться чувств. Флавио и тут оказался рядом – подхватил господина под руку и вывел из палаццо в ночь.

Глава 2

На улице Леон сорвал с шеи важную часть костюма – жабо. Воротник не давал дышать! Промозглый, сырой ветер тут же охотно ощупал оголённую кожу. Горло засаднило от резкого дуновения сырого, но притом ледяного февральского воздуха. В голове, однако, немного прояснилось.

— Что же делается? – бормотал он нервно. – Что же творится? Быть может, опоили чем-то народ? От чего Венеция во мрак погрузилась?

Несчастный воротник, оторванный от блузы, теперь валялся в грязи под ногами и имел жалкий вид. Леон заметил, как Флавио обеспокоенно заозирался по сторонам. Вероятно, из-за грубой и самоличной порчи костюма. Гости в палаццо остро среагировали на лицо без маски. Так, может, пренебрегать карнавальным одеянием было так же опасно?

И в подтверждение догадке Леона, слуга шепнул ему на ухо:

— Нельзя так, мой синьор. Простите.

Он поднял жабо, встряхнул его и кое-как нацепил обратно на шею Леону. Тот скривился от отвращения, но сопротивляться не стал. Придётся потерпеть и пощеголять в заляпанном февральской слякотью воротнике. А потом стоит подыскать другой костюм.

— Так ты ответишь на мои вопросы? – Леон тряхнул слугу за плечо. – Следил, значит, за мной? И как давно? А замечал ещё какие-нибудь странности?

— Я всё расскажу, но не здесь.

Флавио проводил взглядом группу участников карнавала, идущую мимо. Они не обратили на дона и его слугу никакого внимания. Были слишком заняты активной беседой и громко смеялись. Вообще на улице было много народу – неизменно в масках и разнообразных пёстрых костюмах. И что-то подсказывало Леону, что абсолютно во всех районах Венеции ситуация обстояла так же. То есть сейчас опасно везде.

Неужели они с Флавио вдвоём против такого количества умалишённых? Хоть прямо сейчас в воду прыгай и тони от обречённости! Но это слишком уж радикально. Пока прощаться с жизнью рано.

— Что же нам делать?.. – прикусив в напряжённой задумчивости губу, вопрошал Леон. – Вероятно, стоит пойти в Дворец дожей1[3]. Возможно, там остались здравомыслящие люди. Можно ли надеяться на Большой совет2[4]? Или хотя бы на Совет десяти3[5]! Не верю, что никого не осталось! Флавио, нам нужно попытаться найти хоть кого-то…

Слуга не дослушал и торопливо перебил, словно боялся, что его господин вот-вот сорвётся и побежит сломя голову исполнять свой план:

— Послушайте! В вашем палаццо сегодня, к примеру, среди гостей был Паоло Контарини, входящий в Большой Совет. Он являлся одним из тех, кто указывал на вас пальцем и требовал надеть бауту. Там же, за соседним столом, доедал рыбу Карло Пизани, который…

— …также входит в Большой Совет, - обречённо вздохнул Леон, осознав масштаб развернувшейся трагедии. – То есть, ты считаешь, что никого не осталось? Кроме нас, вся Венеция утратила связь с реальностью?

— Я хочу верить, что это не так. Но за прошедшие дни, кроме вас, мне не довелось встретить ни одного здравомыслящего человека.

Леон вглядывался в проходящих мимо людей, наблюдал за их действиями, пытался подслушать разговоры. Он делал это потому, что не желал верить в сказанное слугой. Может, хоть кто-то попадётся? Может, кто-то просто притворяется, пытается влиться в это обезумевшее общество, чтобы его не покалечили? Как это делали они с Флавио. Если и так, с первого взгляда адекватного человека не определишь. Остаётся надеяться, что судьба сведёт их с кем-то, кто так же ничего не понимает и нуждается в компании здравых людей.

— Мой синьор, мы можем пойти в мою квартиру. Там поговорим. И, возможно, в тишине и безопасности мы сможем отыскать какое-то решение, - предложил Флавио, скромно потупив взгляд. – Если я имею честь заручиться вашим доверием.

Леон не на шутку удивился: откуда у слуги квартира? Он знал, что некоторые, не живущие в палаццо вместе со своими хозяевами, могли снимать комнаты где-нибудь в районе Каннареджо или Кастелло4[6]. Но квартира?.. Здесь, в Сан-Марко5[7]? Образ перепуганного и скромного Флавио начал рушиться. Леон внимательно на него посмотрел, но не спешил задавать вопросы. Внезапно он осознал ещё и то, что никогда раньше среди слуг своей семьи его не видел. Такое вполне возможно, однако всё это казалось весьма подозрительным.

И тем не менее, на данный момент Флавио являлся единственным человеком, с которым сейчас имело смысл вести разговоры и действовать сообща. Поэтому Леон, вопреки подозрениям и недоверию, согласился:

— Идём. Всё равно больше некуда. Даже дом мой родной стал прибежищем какого-то страшного культа. Выбора у меня иного сейчас нет.

И Флавио повёл своего господина по улицам, вдоль водных каналов. Грязные воды Адриатики источали привычный аромат сырости и нечистот. Вид их оставлял желать лучшего – зеленовато-бурый цвет сохранялся даже при дневном свете. В ночи же воды и вовсе казались зловещим чёрным чудовищем, растёкшимся по всей Венеции и сковавшем её красочный образ в тиски. Морозы никогда не заставляли каналы застывать – на это у них попросту не хватало мощи. Но каждую зиму вода порождала туман. Вот в нём-то как раз и была своеобразная прелесть, которую Леон так ценил и любил. Призрачный пар поднимался над городом и замирал в воздухе. В нём виднелись огоньки уличных фонарей. Они, словно большие светлячки, изредка мерцали. А вокруг них формировался ареол, похожий на нимб над головами святых с некоторых картин прославившегося во Флоренции Боиттичелли.

Уважаемая и кроткая мать Леона этого художника любила, потому его картины всё ещё можно было отыскать в некоторых частях их родового палаццо, несмотря на то, что нынче в моду вошла живопись, и пьедесталы заняли другие творцы.

Религиозный мотив картин Сандро Боттичелли успокаивал донну Марию-Розу. Она вообще была очень набожной женщиной. И Леон надеялся, что она смогла обрести покой в объятиях Господа после своей трагичной и преждевременной кончины. Кстати, именно об этом он и размышлял, пока, как скот, упивался вином и вообще всем, что попадётся под руку. Что подольют – то непременно касалось губ молодого, рано осиротевшего Леона Монморанте. И вот, следом за воспоминаниями о матери, надвигались, точно неумолимая буря, воспоминания о дорогом отце. А там и о брате с сестрой. Но это всё сейчас очень невовремя! Некогда теперь Леону предаваться скорби.

Минуя скопления людей в ярких карнавальных костюмах, они добрались-таки до многоквартирного дома. Стоял он, примкнувшись к Гранд-каналу, как и многие похожие. Однако, в доме этом точно не могли жить слуги. На подобную квартиру обычно копили всю жизнь, а Флавио на вид было лет двадцать пять. Уж не вор ли он, не убийца, отобравший жильё у какого-нибудь нотариуса или врача?

— Пойдёмте, синьор, быстрее. – Флавио ускорил шаг, проходя под каменной аркой.

Он скрылся в проходном зале, Леон следовал за ним. Затем они поднялись по лестнице, оказавшись на втором этаже здания. Слуга судорожно выудил из кармана ключи и принялся отворять дверь. Он заметно волновался, не попал в замочную скважину ни с первого, ни со второго раза. Даже выругался шёпотом, будто забыв о том, что рядом с ним его господин. Но Леон вовсе не осуждал и только терпеливо ждал, периодически оглядываясь через плечо. Мало ли, кто мог подкрасться? И до всех этих событий ночами в Венеции не было безопасно. Особенно для богато разодетых патрициев6[8], коим и являлся Леон.

Неумолимый замок наконец поддался. Леон услышал, как Флавио едва слышно выдохнул с облегчением. Он толкнул дверь, пропуская вперёд:

— Прошу, входите.

Внутри было тепло. Леон заметил небольшой камин, а в нём – потрескивающее пламя. Оно манило и чарующим светом, и теплом, которого так сильно сейчас хотелось. Ведь палаццо Леон покинул в одном только карнавальном костюме Пьеро, тонком, из атласа. Флавио, очевидно, разделял его чувства. Потому что сразу же направился к огню, сел перед ним и принялся растирать замёрзшие и дрожащие руки. Хотя дрожали они у слуги, возможно, и по многим другим причинам.

— Согрейтесь у огня, синьор. – Флавио учтиво пригласил сесть рядом с ним.

Леон не спорил и, пока отогревался, продолжал осматриваться. Квартира имела три комнаты и была вполне себе хорошо обставлена. Тут имелась приличная мебель, красные стены красовались росписью, и пол был выложен деревом. Заметил Леон и отдельную кухню. Всё это не мог себе позволить простой слуга. Не в возрасте Флавио, точно нет! Да даже камин указывал на то, что владельцем квартиры должен быть обеспеченный человек. Но высказывать подозрения в лоб Леон не собирался и решил расспросить Флавио аккуратно. В конце концов, окажись он убийцей, вполне вероятно, что горло Леона будет тут же перерезано за излишнее любопытство и раскрытие тайны. Это, конечно, не на шутку пугало. Но стоило сохранить хладнокровие и не делать поспешных выводов.

— Ты живёшь один, Флавио? Где твои родные? Я спрашиваю, потому что, возможно, их тоже могло затронуть проклятие, обрушившееся на город. Ты не волнуешься?

Флавио не спешил отвечать. Вместо этого он улыбнулся вдруг и сказал:

— Синьор, здесь можно снять маски. Тут мы в безопасности, клянусь.

И он снял маску первым.

Перед Леоном предстал приятной наружности молодой мужчина с живым взглядом. В его зелёных глазах завораживающе игрались отблески огня. Тонкие губы имели аккуратную форму, как и подбородок с красиво очерченной челюстью. Его лицо не портили даже полученные от обезумевшей толпы ссадины. Они, рассекая острые скулы, напротив, добавляли своеобразного шарма. Будто перед Леоном сидел совсем не слуга, а обаятельный авантюрист, ввязавшийся накануне в драку с пиратами.

Флавио поправил растрепавшиеся тёмные волосы, что были коротко острижены. Рукой он убрал их назад, чтобы непослушные пряди не лезли в глаза.

Леон тоже снял маску и как будто бы только после этого смог вдохнуть полной грудью. Он направился к зеркалу, чтобы осмотреть себя. Привычка выглядеть достойно не оставляла даже в сложившейся ситуации. Он тоже поправил кучерявые волосы, спутанной копной едва достающие до плеч. А на лице своём, к сожалению, обнаружил усталость. Под карими глазами залегли синяки, и кожа в целом не выглядела здоровой. Речь вовсе не про присущую аристократии бледность. В целом Леон казался измождённым. Но на то были причины. Одна из них – беспробудное пьянство. Но дело в том, что и у пьянства были причины.

— Вы выглядите прекрасно, синьор, - произнёс Флавио.

Тон его казался искренним, но Леон всё равно не поверил, хотя и ответил вежливо:

— Благодарю.

— Я могу вас спросить?

Леон отвернулся от зеркала и посмотрел на слугу:

— Можешь. Но только после того, как спрошу тебя я.

Флавио охотно закивал:

— Конечно, дон Леон! Я ведь обещал, что мы всё обсудим. И решим, как действовать дальше.

Леон прошёл обратно к камину и удобно устроился в кресле. Он вдруг почему-то подумал о том, что, когда они вошли, свечи на люстре уже горели. Разве слуга может позволить себе такое расточительство?

Монморанте украдкой взглянул наверх. Да, свечи почти растаяли. То есть Флавио покинул квартиру, не потушив их.

Леон снова ощутил наплыв тревоги, но собирался решительно проигнорировать её. Ещё раз. Внутри теплилась надежда, что всему есть разумное объяснение, и Флавио не окажется жестоким преступником.

— Как долго ты наблюдал за мной? – спросил Леон.

— Пару дней. Или… ночей? Не знаю, как правильно теперь называть то, что происходит. Я заметил, что вы вели себя необычно. Поэтому и решил в итоге подойти.

— Необычно? – Леон вскинул в изумлении брови. – Это как же? Насколько я помню, передо мной не высыхали бокалы. Я просто пил, как и многие другие. Иногда ел.

Флавио поджал и без того тонкие губы и отвёл смущённый взгляд. Какое-то время он не решался ответить.

— Простите, синьор. Я вовсе не хочу, чтобы это прозвучало грубо. Но я заметил, как вы плакали. Среди смеющихся, весёлых гостей вашего палаццо никто не был так печален. А вы периодически скрывались в комнатах и рыдали. А потом и вовсе начали плакать прямо за столом, не обращая внимания на окружающих. Вероятно, потому что и они вас не замечали. Вернее, вашего состояния. Это, несомненно, меня заинтересовало.

Леон покраснел. Он почувствовал, как необычайный жар, зародившись в груди, поднялся к лицу. И глаза от него защипало. Пришлось сделать пару глубоких вдохов, чтобы суметь побороть накатившие эмоции. Было и стыдно, и горько. Флавио не соврал, Леон правда много рыдал в последние дни. Но так смело он показывал истинные свои чувства лишь потому, что верил – никто не видит. А, как оказалось, его видели во всей красе.

— Простите, дон Леон.

— Не за что тебе извиняться, - пробубнил он в ответ и покачал головой. – Ты сказал правду. На твоём месте, я тоже наблюдал бы за таким человеком. Чужие слёзы до омерзения привлекательны. Сразу хочется выяснить, что случилось.

— Карнавал вас совсем не веселил, - сделал справедливый вывод Флавио и с сожалением опустил глаза.

— Меня веселила музыка. Веселило вино. Я и сейчас не до конца трезв. Но говорить об этом пока что не желаю. Ответь на вопрос, Флавио: что с твоими родными? Мы можем поискать их. Вдруг они в такой же растерянности, как и мы? Или, что самое страшное, в опасности.