Наследие пророчества

Эйдан ненадолго прикрыл веки, и в этой темноте, которую он создал сам, было что-то похожее на покой, но покой этот был обманчивым, потому что стоило ему расслабиться, как память тут же поднимала голову.

Только не сегодня.

Он не хотел снова видеть их. Ни одного. Но имя, которое он сам себе не произносил уже много месяцев, вдруг всплыло в памяти. Не потому, что кто-то сказал его. Просто так. Мейв. Следом — другое. Дерек. Потом третье. Бранн. Он резко вдохнул, и воздух, горячий и спёртый, обжёг ему горло.

Бьорн посмотрел на него, и в его глазах, светлых и внимательных, мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Ты в порядке?

— Да.

— Ты побледнел.

— Я всегда такой.

— Нет, не всегда.

Эйдан посмотрел на него с лёгким раздражением, и в его взгляде, тяжёлом и усталом, мелькнуло что-то похожее на предупреждение.

— Ты меня пять минут знаешь.

— А мне хватило.

Эйдан собирался ответить, но в этот момент в дверь постучали. Не как обычный посетитель. Три коротких удара. С паузой между ними. Разговоры в таверне постепенно затихли, и этот звук, размеренный и настойчивый, казался стуком чьего-то сердца, которое не собиралось останавливаться. Кто-то ещё продолжал бросать кости, но уже без прежнего азарта, и кости эти, белые и гладкие, падали на стол с глухим стуком, как маленькие гробы.

Трактирщик нахмурился.

— Кто там?

— Откройте, — раздался голос снаружи, и тон его был ровным и властным, как голос человека, привыкшего отдавать приказы.

— Кто?

— Орден Молота.

Несколько человек выпрямились. Один из возчиков тихо выругался, и его ругательство, хриплое и злое, прозвучало в наступившей тишине громче, чем следовало. Женщина с ребёнком на руках придвинулась ближе к мужу, и её пальцы, тонкие и бледные, вцепились в его рукав, как будто она боялась, что их разлучат. Трактирщик посмотрел на дверь так, будто ему очень хотелось сделать вид, что он ничего не слышал, и в его глазах, усталых и хитрых, мелькнуло что-то похожее на страх.

Четвёртый удар заставил ставни содрогнуться, и этот звук, резкий и настойчивый, прозвучал в таверне, как приговор.

— Откройте немедленно.

Дверь распахнулась, и внутрь, вместе с клубами холодного воздуха и запахом мокрой дороги, вошли трое. Их серые плащи были мокрыми до самых колен, а на груди каждого был изображён знак молота, перечёркивающего круг. Первый был высоким и худым, с коротко подстриженными волосами и лицом, которое выглядело слишком спокойным для человека, привыкшего входить в таверны с приказами об аресте. Вторая была женщиной лет тридцати, широкоплечей и очень прямой, с коротким мечом на поясе и закрытым взглядом. Третий выглядел моложе обоих, но держался так напряжённо, словно ему хотелось доказать, что ему не страшно.

Старший снял с головы капюшон, и его лицо, худое и бледное, показалось в свете очага.

— Нам нужен человек.

Никто не ответил. Тишина в таверне стала такой густой, что её можно было резать ножом.

— Мужчина, — продолжил он. — Около тридцати лет. Тёмные волосы. Шрам над левой бровью.

У Эйдана внутри стало пусто. Слишком быстро. Слишком знакомо.

— Правая рука покрыта следами магического ожога.

Бьорн повернулся к Эйдану, и в его глазах, светлых и наивных, мелькнуло что-то похожее на страх.

Эйдан не смотрел на него. Он смотрел на стойку. На бутылки. На отражение огня в стекле. На собственное лицо в тёмной поверхности. И вдруг ему показалось, что за плечом его отражения стоит кто-то ещё. Силуэт. Высокий. Неподвижный. С закрытыми глазами. Эйдан моргнул. Никого. Он медленно опустил руку под стол. Пальцы легли на рукоять ножа, и металл, холодный и гладкий, показался ему единственным, что имеет смысл в этом мире.

— Как его зовут? — спросил трактирщик, стараясь говорить спокойно, и в его голосе, хриплом и напряжённом, было что-то похожее на надежду, что ответ будет другим.

— Эйдан Вейл.

Несколько людей повернули головы. Бьорн — тоже, и в его глазах, светлых и растерянных, было столько вопросов, что Эйдану стало трудно дышать. Эйдан медленно поднялся. Стул скрипнул, и этот звук, резкий и короткий, показался ему громче, чем должен был быть. Он вдруг услышал собственное дыхание. Почувствовал вес меча. Старые ожоги на руке словно начали гореть, хотя в помещении было жарко. В голове промелькнули обрывки того дня, который он старательно запирал где-то далеко: каменная стена, ослепительная вспышка, чужой крик, который оборвался слишком резко, и ощущение, будто внутри черепа кто-то ударил в колокол. Он моргнул, возвращаясь в таверну.

— Это я.

Старший Ордена сделал шаг вперёд, и в его движениях была та уверенность, которая бывает у человека, привыкшего, что его слова — это закон.

— Эйдан Вейл, вы обвиняетесь в незаконном использовании ментальной Магии.

— Обвиняюсь?

— Зафиксировано применение дара вне лицензии и вне контроля Ордена.

— Я никого не убивал.

Женщина из Ордена ответила первой, и её голос, низкий и ровный, прозвучал в наступившей тишине, как удар молота по наковальне.

— Мы этого и не утверждали.

Эйдан перевёл взгляд на неё, и в его глазах, серых и усталых, мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Тогда что вам нужно?

— Вы пройдёте с нами для допроса.

— А если не хочу?

— Тогда нам придётся применить силу.

Эйдан вздохнул, и в этом вздохе было столько усталости, что он показался старше своих лет.

— Всегда нравилось, как вы называете это выбором.

Старший достал свиток, и его пальцы, длинные и бледные, развернули бумагу с той аккуратностью, которая бывает у человека, привыкшего иметь дело с приказами и доносами.

— Пять лет назад на северной территории произошёл магический инцидент, повлёкший гибель нескольких человек. В центре происшествия было зафиксировано неизвестное ментальное поле.

Эйдан почувствовал, как внутри всё сжалось, как будто кто-то сжал его сердце в кулаке.

— Я не знаю, о чём вы.

Старший посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде, спокойном и холодном, было что-то, что делало его похожим на человека, который знает больше, чем говорит.

— Зато я знаю.

И вдруг в голове Эйдана возник звук. Тихий. Почти нежный. Как вода, капающая на камень. Почему ты выжил? Эйдан сжал зубы. Не сейчас. Только не сейчас. Он посмотрел на людей Ордена. Посчитал. Три в помещении. Четыре снаружи, если верить привычке ставить караул у входа. И ещё один чуть дальше. Не из-за логики. Из-за ощущения. Он ненавидел это ощущение. Потому что слишком хорошо знал, откуда оно берётся.

Бьорн стоял рядом. Молодой. Напуганный. Невооружённый по-настоящему, несмотря на топор. Эйдан посмотрел на него, и на секунду в груди возникло неприятное чувство, слишком знакомое, как старая рана, которая ноет перед дождём. Когда-то рядом уже стоял кто-то, кому он приказал ждать. Когда-то он тоже верил, что успеет вернуться. От воспоминания стало трудно дышать.

— Сядь, — коротко сказал он Бьорну.

— Что?

— Просто сядь.

— Но я могу помочь.

— Нет.

— Эйдан…

— Сядь.

Бьорн подчинился, хотя по лицу было видно, что он ничего не понимает, и в его глазах, светлых и растерянных, было столько вопросов, что Эйдану стало стыдно, но стыд этот был где-то далеко, на дне, под слоями боли и усталости.

Эйдан медленно отстегнул один нож. Положил на стол. Второй. Третий. Снял меч с пояса, и металл, холодный и тяжёлый, показался ему чужим, как будто он держал в руках не своё оружие, а чужое. Снаружи несколько людей начали отходить к стенам, и их шаги, осторожные и размеренные, были слышны даже сквозь шум дождя. Старший Молота немного расслабился, и в его плечах, напряжённых и широких, появилась та уверенность, которая бывает у человека, считающего, что всё идёт по плану.

— Разумное решение .

Эйдан посмотрел на него, и в его глазах, серых и усталых, мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Не льсти себе.

В следующую секунду он ударил. Ладонью в горло. Старший захрипел и согнулся, и его лицо, спокойное и холодное, исказилось от боли. Женщина метнулась вперёд, но Эйдан уже шагнул в сторону, поймал её за запястье, развернул и отправил через стол, и она, тяжёлая и сильная, рухнула на пол, ломая скамью. Третий успел вытащить меч, но Эйдан бросил ему в лицо кружку, затем врезал плечом в грудь и выбил воздух из лёгких. Стол опрокинулся, посуда посыпалась на пол, кто-то закричал, дети у камина бросились к стене, а трактирщик с ужасом попытался одновременно спасти бутылки и собственную голову.

Эйдан двигался экономно. Без красивых жестов. Без лишней силы. Ударить. Сломать равновесие. Подсечь. Выбить оружие. Не дать противнику встать. Он дрался так, будто давно перестал относить бой к категории событий. Для него это было продолжением разговора. Просто другой вид языка, на котором он говорил лучше, чем на любом другом. Третий солдат поднялся первым, и Эйдан бросил ему в глаза горсть соли со стола. Тот вскрикнул, и через мгновение он уже лежал лицом в полу.

— Пять лет прошло, а ты всё ещё используешь этот приём, — пробормотал старший, прижимая руку к горлу, и в его голосе, хриплом и злом, было что-то похожее на уважение.

Эйдан застыл.

— Мы знакомы?

Старший ничего не ответил, и этого было достаточно, потому что молчание иногда говорит громче любых слов.

На улице послышался крик. Затем удар по двери. Потом второй, и этот звук, глухой и настойчивый, прозвучал в таверне, как стук чьего-то сердца, которое не собиралось останавливаться.

Бьорн резко поднялся.

— Их там ещё много?

Эйдан смотрел на вход, и в его глазах, серых и холодных, было что-то похожее на расчёт.

— Пятеро.

— Откуда ты знаешь?

Эйдан слишком поздно понял, что сказал вслух. Он перевёл взгляд на Бьорна, и в его глазах, светлых и растерянных, было столько вопросов, что Эйдану стало трудно дышать. Юноша ждал объяснения. Эйдану нечего было сказать. Не такого, которое можно произнести вслух. Потому что минуту назад он не просто догадался. Он увидел. На долю секунды чужими глазами. Мокрый двор. Серые плащи. Копья. Лошади. Пять фигур. И человека чуть дальше, стоящего у угла дома. Человек не двигался. Но смотрел прямо на Эйдана. Теперь, стоя внутри таверны, Эйдан всё ещё ощущал на себе этот взгляд. У него пересохло во рту.

Нет.

Он не позволил себе закончить мысль. Огонь в камине вдруг вспыхнул слишком ярко. Эйдан повернул голову. На мгновение пламя стало чёрным. Внутри него появилось лицо. Он не знал его. Бледное. С закрытыми глазами. С выражением почти спокойной улыбки. Эйдан застыл. Лицо открыло глаза. Он услышал голос прямо внутри головы. Не мужской. Не женский. Не человеческий.

Ты опять выжил.

Эйдан резко отвернулся. Огонь снова стал обычным. Кто-то кричал. Кто-то пытался выбраться через окно. Солдат Ордена поднимался с пола. Бьорн стоял рядом и не понимал, что происходит. Но Старый Мерр смотрел не на них. Он смотрел в огонь. И его лицо впервые за весь вечер не содержало ни тени улыбки. Он побледнел, медленно сжал пальцы на трости и прошептал:

— Седьмая Эпоха…

Эйдан услышал. Он не должен был слышать. Но услышал. Его взгляд встретился со взглядом старика. Мерр ничего больше не сказал. И именно это было хуже всего. Потому что Эйдан уже привык к людям, которые лгут, угрожают, приказывают и пытаются использовать чужую вину. Он привык к убийцам, к магам, к солдатам, к тем, кто улыбался перед ударом и к тем, кто плакал после него. Но он не привык к человеку, который смотрел на него так, словно увидел не незнакомца, а ответ на вопрос, который задавал слишком долго.

За дверью снова раздался удар. Дети плакали. Трактирщик кричал, чтобы никто не трогал бутылки возле огня. Бьорн сжимал свой топор так сильно, что побелели пальцы. И посреди всего этого Эйдан вдруг понял одну вещь, которая ему совершенно не понравилась. Эта ночь не случайна. Орден не случайно оказался здесь. Старый Мерр не случайно рассказал именно эту легенду. И встреча с Бьорном не была случайной тоже. Эйдан ненавидел такие мысли. Потому что судьба была всего лишь другим словом для вещей, которым человек не мог придумать объяснение.

Но хуже самой мысли было чувство, которое появилось следом. Надежда. Совсем маленькая. Настолько слабая, что её почти можно было принять за страх. И Эйдан понял, что боится сильнее, чем когда-либо за последние пять лет. Не смерти. Не Ордена. Не Магии. Он боялся, что если эта история действительно началась, то ему снова придётся сделать выбор. И на этот раз он уже не был уверен, что сможет выжить после него.

Он поднял меч. Посмотрел на Бьорна. Парень встретил его взгляд. — Что теперь?

Эйдан хотел сказать: «Уходи». Хотел сказать: «Ты меня не знаешь». Хотел сказать: «Это не твоя война». Но слова не вышли. Вместо этого он крепче сжал рукоять меча, и металл, холодный и тяжёлый, показался ему единственным, что имеет смысл в этом мире. Где-то очень глубоко внутри, там, где он годами запирал всё, чего не хотел чувствовать, что-то едва заметно шевельнулось. Не мысль. Не память. Сон. И вместе с ним пришло странное ощущение воды. Холодной. Глубокой. Не выпиваемой . Эйдан не понимал, почему именно это слово всплыло у него в голове. Но он вспомнил строчку из легенды. Он будет плакать над водой, которую не может выпить.

На мгновение ему стало трудно дышать. Потому что впервые за пять лет эта фраза показалась ему не частью древнего пророчества. Она показалась частью его собственной жизни. А значит, история, которую Старый Мерр рассказывал детям как сказку, могла начаться задолго до сегодняшней ночи. Возможно, задолго до того, как Эйдан услышал её впервые. И, возможно, его прошлое, которое он так старательно оставлял похороненным, уже поднималось из земли. Шаг за шагом. Человек за человеком. Вопрос за вопросом.