ЦЕНА СВОБОДЫ. СЕЗОН 2. Толстиков. Часть 2. Право на преследование. Том 6. Соглашение без согласия

Левая колонка заполнилась быстро.

Встречаться.

Получать.

Знать.

Забирать.

Звонить.

Согласовывать иной порядок.

Правая осталась почти пустой.

Вернуть ребёнка.

И всё.

Она добавила вторую таблицу.

Права матери.

Обязанности матери.

Теперь пустовала левая колонка.

Лина смотрела на экран и впервые увидела документ не как набор условий.

Как устройство.

Маленький механизм.

На одной стороне находилась рукоятка.

На другой — человек, на которого механизм должен был давить.

Когда она легла, было почти два часа.

Сон пришёл сразу.

Лина стояла перед большим столом.

На нём лежал план дома.

Тонкие чёрные линии обозначали комнаты.

Кухня.

Коридор.

Спальня.

Комната Павла.

Детская Юли.

Но это был не старый дом.

Комнаты складывались из пунктов соглашения.

Место жительства.

Порядок встреч.

Видеосвязь.

Медицинская информация.

Место нахождения.

В каждой стене находилась дверь.

Рядом с дверями стоял Алексей и рисовал новые.

— Зачем столько? — спросила Лина.

— Чтобы я мог войти к дочери.

— Здесь уже есть вход.

— Этот только по вторникам.

Он нарисовал ещё одну дверь.

— А эта?

— На праздники.

Ещё одну.

— Эта для видеосвязи.

Ещё.

— Эта для информации о здоровье.

— Почему все двери ведут через мою комнату?

Алексей не ответил.

Продолжил чертить.

Лина подошла к плану.

На каждой двери с его стороны была ручка.

С её стороны — гладкая поверхность.

Девочка сидела на краю стола и держала зелёный карандаш.

— Это дом? — спросила Лина.

— Пока проект.

— Я могу изменить?

— Пока да.

— А после подписи?

Девочка провела пальцем по чёрным линиям.

Они поднялись над бумагой и превратились в стены.

— После подписи проект начнут строить.

— Но это всего лишь соглашение.

— Дом тоже когда-то был только рисунком.

Лина посмотрела на Алексея.

Он уже чертил дверь между её квартирой и своим домом.

Длинный коридор проходил через город.

Через детский сад.

Поликлинику.

Суд.

Службу приставов.

— Ты не можешь соединить всё, — сказала Лина.

— Могу.

— Как?

Он поднял лист.

Внизу стояла её подпись.

— Ты сама разрешила.

Лина проснулась.

На кухне было темно.

Ноутбук оставался открытым.

Белая страница освещала стол.

Лина встала, подошла к экрану и перечитала название файла:

ПРЕДЛОЖЕНИЕ_АЛЕКСЕЯ_КОММЕНТАРИИ_ЛИНЫ.docx

Рядом с ноутбуком лежал зелёный ключ.

Она давно не носила его с собой.

Но Павел нашёл ключ среди документов и положил на стол.

Наверное, хотел спросить, нужен ли он ещё.

Лина взяла его.

Когда-то этот ключ означал право войти в дом.

Потом оказался доказательством того, что человек может дать доступ и всё равно не дать свободы.

Теперь перед ней лежал другой ключ.

Юридический.

Пока ещё не выточенный до конца.

Первый проект соглашения не запирал её.

Не заставлял подписывать.

Не давал Алексею новых прав.

Пока это был только текст.

Но Лина уже понимала главное:

опасным документ становился не тогда, когда в нём появлялась очевидная угроза.

А тогда, когда чужая власть описывалась спокойными, разумными словами.

Интересы ребёнка.

Право отца.

Обязанность матери.

Своевременное информирование.

Мирное урегулирование.

Каждое выражение выглядело правильным.

Вместе они составляли коридор.

И все двери в нём открывались только в одну сторону.

Лина вернулась к документу.

В начале первой страницы, над словами «Стороны, действуя добровольно», она добавила комментарий:

Добровольность предполагает возможность обсуждать условия без угрозы неблагоприятных последствий за отказ.

Перечитала.

Сохранила файл.

Первый проект соглашения был готов к ответу.

Но Лина ещё не знала, что Алексей пришлёт второй.

Потом третий.

И с каждой новой версией в документе будет становиться меньше её замечаний.

И больше дверей для него.

Глава 22. Новые строки

Лина открыла вторую версию утром.

Пока закипал чайник.

Пока Павел собирал учебники.

Пока Юля сидела на полу в одной пижаме и пыталась надеть носок на игрушечного зайца.

Документ занимал три страницы.

Часть её замечаний Алексей действительно принял.

В соглашении появилось обязательство предупреждать об опоздании.

Уточнение о состоянии здоровья Юли.

Фраза об отсутствии признаков опьянения.

Но последнюю изменили.

Лина писала:

Встречи проводятся при условии отсутствия у родителей признаков алкогольного или иного опьянения.

В новой версии стояло:

Стороны обязуются воздерживаться от злоупотребления алкогольными напитками в период общения с ребёнком.

Одно слово изменило смысл.

Злоупотребление.

Теперь недостаточно было выпить.

Нужно было злоупотребить.

А сколько считалось злоупотреблением?

Одна бутылка?

Три?

Состояние, при котором человек ещё способен говорить?

Или только то, при котором уже не может стоять?

Алексей не отрицал, что пил.

Он отрицал, что его количество алкоголя можно считать опасным.

Теперь документ позволял ему продолжать тот же спор.

— Мам, где второй носок? — спросил Павел.

Лина свернула окно.

— На батарее.

— Там нет.

— Тогда в сушилке.

— Я смотрел.

Юля подняла зайца.

На одной его лапе висел её носок.

— Вот, — сказал Павел.

Девочка прижала игрушку к себе.

— Зая.

— Это мой носок.

— Зая.

— Юль, мне в школу.

Она отвернулась.

Павел посмотрел на мать.

— Можно забрать?

— Сначала предложи другой.

Он нашёл маленький носок Юли, надел его на лапу игрушки и осторожно снял свой.

Без крика.

Без приказа.

Без слов:

«Кто тебя спрашивал?»

Лина смотрела на детей и думала, что договориться иногда действительно было просто.

Если целью оставалось решение.

А не победа.

После того как Павел ушёл в школу, она вернулась к документу.

Функция сравнения выделила изменения цветом.

Красным — удалённые слова.

Синим — добавленные.

Чёрным — оставшийся текст.

Лина читала только новые строки.

Время встреч сохранилось.

Среда.

Суббота.

Общественное место.

Но после фразы о присутствии матери появился новый абзац:

По истечении одного месяца с момента начала исполнения настоящего соглашения встречи отца с ребёнком проводятся без обязательного присутствия матери.

Лина перечитала.

Один месяц.

Четыре субботы.

Четыре среды.

После этого она должна была передавать Юлю Алексею одну.

Независимо от того, привыкла ли девочка.

Независимо от того, как проходили встречи.

Независимо от того, был ли отец трезв.

Независимо от того, научился ли он кормить дочь, успокаивать её и замечать усталость.

Один месяц превращал доверие в автоматическое последствие календаря.

Лина оставила комментарий:

Переход к самостоятельным встречам возможен только с учётом возраста, состояния и фактической готовности ребёнка, при отсутствии негативной реакции. Конкретный срок заранее не устанавливается.

Перешла к следующему изменению.

В случае невозможности проведения встречи по инициативе матери либо по обстоятельствам, возникшим на стороне матери, пропущенное время подлежит компенсации в ближайший согласованный сторонами день.

Лина прочитала ещё раз.

По инициативе матери.

По обстоятельствам, возникшим на стороне матери.

Если Юля заболеет, обстоятельство возникло на чьей стороне?

Если Павел попадёт к врачу?

Если Лину вызовут на работу?

Если сломается автобус?

Если в квартире отключат отопление и придётся уехать к Ирине?

Если ребёнок уснёт перед встречей?

Любое событие, происходящее в жизни Лины, могло стать долгом перед Алексеем.

Он получал не только право на встречу.

Он получал право на компенсацию жизни, которая помешала его графику.

Лина написала:

Состояние здоровья ребёнка, медицинские назначения, неблагоприятные погодные условия, чрезвычайные обстоятельства и иные объективные причины не считаются отказом матери от исполнения соглашения. Вопрос о переносе решается с учётом интересов ребёнка и не создаёт безусловной обязанности компенсировать время.

Фраза получилась длинной.

Она перечитала её и подумала, что самыми длинными в соглашении снова становились её попытки защититься.

Требование помещалось в одну строку.

Объяснение, почему оно может быть опасным, занимало абзац.

Следующий новый пункт касался звонков.

Отец вправе ежедневно общаться с ребёнком посредством телефонной и видеосвязи в удобное для ребёнка время продолжительностью не менее пятнадцати минут.

Ежедневно.

Не менее пятнадцати минут.

Юле было два года.

Она не разговаривала по телефону пятнадцать минут ни с кем.

Через тридцать секунд отворачивалась.

Через минуту начинала нажимать кнопки.

Через две убегала.

Но соглашение превращало её внимание в обязанность.

Лина представляла вечер.

Юля устала.

Павел просит помочь с уроками.

На плите ужин.

Телефон звонит.

На экране Алексей.

Если Лина не ответит — она препятствует.

Если ответит, а Юля убежит, — не обеспечила общение.

Если завершит звонок через пять минут — нарушила минимальную продолжительность.

Если включит видеосвязь, Алексей увидит комнату.

Окно.

Мебель.

Людей рядом.

Снова камера.

Только теперь она должна была сама держать её в руке.

Лина добавила комментарий:

Телефонная или видеосвязь осуществляется по предварительной договорённости не чаще двух раз в неделю, без установленной минимальной продолжительности, с учётом возраста, желания, самочувствия и режима ребёнка.

Подумала и дописала:

Мать не обязана демонстрировать жилое помещение, место своего нахождения и окружающих лиц.

Сохранила файл.

Телефон завибрировал.

Алексей:

Уже посмотрела?

Смотрю.

Твои замечания учли.

Не все. И появились новые пункты.

Потому что ты сама просила всё прописать.

Лина задержала пальцы над клавиатурой.

Формально он был прав.

Она просила точность.

Теперь точность использовали для расширения требований.

Я просила прописать обязанности обеих сторон, а не добавлять новые права тебе.

Ответ пришёл сразу:

Это права Юли на общение с отцом.

Так он делал всё чаще.

Собственное желание называл правом ребёнка.

Свой график — её интересом.

Требование видеосвязи — потребностью дочери.

Если Лина спорила с ним, получалось, что она спорит с Юлей.

Днём пришла Ирина.

Привезла продукты и небольшую куртку для Юли.

— Купила своей племяннице, оказалась мала. Примерьте.

Юля сразу потребовала надеть обновку.

Несколько минут ходила по квартире, застёгнутая до подбородка, и отказывалась снимать.

— На улицу собралась, — сказала Ирина.

— Юя гулять.

— После сна, — ответила Лина.

Девочка легла на ковёр прямо в куртке.

— Тогда спать, — объявила она.

Ирина рассмеялась.

— Логично.

Они перенесли Юлю на диван.

Лина открыла документ.

— Посмотри.

Ирина прочитала сначала первую версию.

Потом вторую.

— Он принял твоё замечание про опоздания.

— Да.

— И сразу добавил самостоятельные встречи.

— Через месяц.

— Почему именно через месяц?

— Не знаю.

— Юле исполнится какой-то определённый возраст?

— Нет.

— Тогда откуда срок?

— Наверное, чтобы выглядело как постепенное привыкание.

Ирина указала на абзац.

— Но готовность ребёнка здесь вообще не проверяется.

— Я написала комментарий.

— А компенсация встреч?

— Тоже новая.

— Что считается обстоятельствами на твоей стороне?

— Всё, что происходит у нас.

Ирина медленно перечитала пункт.

— Болезнь ребёнка тоже может попасть сюда.

— Я именно об этом подумала.

— Надо выделить отдельно.

— Выделила.

Ирина перешла к видеосвязи.

— Ежедневно по пятнадцать минут?

— Да.

— С двухлетним ребёнком?

— Видимо.

— Он сам когда-нибудь пытался удержать её возле телефона столько времени?

— Нет.

— Тогда зачем продолжительность?

Лина знала ответ.

Не для Юли.

Ребёнку не требовался таймер, чтобы общаться с отцом.

Продолжительность была нужна тому, кто собирался потом измерять исполнение.

— Чтобы можно было установить, состоялся звонок или нет, — сказала она.

— Пять минут не считается?

— По этому тексту — нет.

Ирина закрыла ноутбук.

— Это не соглашение о контакте с ребёнком.

— А что?

— Табель учёта твоего поведения.

Лина посмотрела на неё.

— Может, мы слишком подозрительно читаем?

— Возможно.

— В первом проекте всё было почти нормально.

— Первый проект показал направление. Второй — скорость.

— Он согласился на общественные места.

— Пока.

Слово прозвучало знакомо.

Лина вспомнила Павла:

«У него всегда есть потом».

— Если я откажусь от любого пункта, он скажет, что препятствую, — произнесла она.

— Он это скажет независимо от того, сколько пунктов ты примешь.

— Но суд увидит, что он предлагает общение, а я всё ограничиваю.

— Тогда не ограничивай. Обосновывай.

— Какая разница?

— Для тебя — большая. Ты не пишешь: «Нет звонков». Ты пишешь: «Формат должен соответствовать возрасту ребёнка». Не пишешь: «Не дам одну». Пишешь: «Переход зависит от готовности Юли».

— А если никто не захочет видеть разницу?

Ирина посмотрела на закрытую крышку ноутбука.

— Тогда проблема будет не в твоих формулировках.

Алексей позвонил вечером.

На этот раз Лина заранее положила диктофон на стол.

Телефон включила на громкую связь.

Юля играла в комнате.

Павел был рядом, поэтому Лина вышла на кухню и закрыла дверь.

— Долго ещё будешь читать? — спросил Алексей.

— Я уже прочитала.

— Тогда что?

— Отправлю комментарии.

— Опять?

— Ты добавил новые условия.

— Потому что первый вариант был общий.

— Первый ты называл готовым соглашением.

— Какая разница, как я называл?

— Большая. Ты сказал, что там всё, как я хотела.

— Там и было всё, как ты хотела. Потом твои же замечания учли.

— Я не просила ежедневную видеосвязь и компенсацию встреч.

— А что в них плохого?

— Юля не будет сидеть перед экраном пятнадцать минут каждый день.

— Откуда ты знаешь?

— Я живу с ней.

— Вот именно. Ты живёшь, а я должен выпрашивать звонок.

— Ты можешь звонить в согласованное время.

— Я и написал согласованное время.

— Нет. Ты написал ежедневно, когда удобно ребёнку. Но определять это время всё равно придётся мне.

— Определим.

— Каждый день?

— А что сложного? Написала: «Можно звонить», и всё.

— А если она спит?

— Позвоню позже.

— Купается?

— Позже.

— Мы не дома?

— Позже.

— Не хочет разговаривать?

На несколько секунд возникла тишина.

— Ребёнок в два года не может решать, хочет он общаться с отцом или нет.

— А кто решает?

— Родители.

— То есть я должна держать её перед экраном?

— Не передёргивай.

— Как обеспечить пятнадцать минут, если она уйдёт?

— Заинтересуй.

— Чем?

— Ты мать. Придумаешь.

Вот оно.

Его право снова должно было работать её усилиями.

Он звонил.

Она выбирала время.

Она включала телефон.

Она находила Юлю.

Она усаживала её.

Она удерживала внимание.

Она придумывала игру.

Она следила за продолжительностью.

После этого Алексей мог сказать, что ежедневно общается с дочерью.

— Я предложила два звонка в неделю без минимальной продолжительности, — сказала Лина.

— Два мало.

— Почему?

— Потому что я хочу видеть её каждый день.

— Ты раньше неделями не звонил.

— Раньше мы были в других отношениях.

— Юля была той же дочерью.

— Ты специально вспоминаешь прошлое, чтобы ограничить меня сейчас.

— Я пытаюсь понять, почему ежедневные звонки стали необходимы только после того, как я ушла.

— Потому что до этого ты была дома.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Именно, — сказала Лина.

— Что «именно»?

— Пока я жила в твоём доме, тебе не нужно было звонить. Ты мог видеть нас в любое время.

— И что?

— Теперь тебе нужен ежедневный доступ.

— К дочери.

— Через мой телефон.

— Купи ей отдельный.

Лина не сразу поняла, что он говорит серьёзно.

— Ей два года.

— Будет лежать дома. Я смогу звонить.

— Кто включит телефон?

— Ты.

— Тогда что изменится?

— Не будешь говорить, что твой занят.

Лина посмотрела на диктофон.

Красная линия двигалась.

— Юле не нужен отдельный телефон, — сказала она.

— Тебе всё не нужно, что связывает её со мной.

— Это неправда.

— Правда. Ты хочешь оставить только встречи при тебе, чтобы контролировать каждое моё слово.

— Мне важно видеть её состояние.

— Потому что не доверяешь.

— Да.

Алексей замолчал.

Лина сама удивилась прямому ответу.

Раньше она смягчила бы.

Сказала:

«Дело не в доверии».

«Просто она маленькая».

«Нужно время».

Теперь произнесла правду.

— И что я должен сделать, чтобы ты начала доверять? — спросил он.

— Приходить трезвым. Не кричать. Не угрожать. Не использовать суд как давление. Не требовать всё больше после каждой уступки.

— Я ничего не требую.

— Мы обсуждаем вторую версию, которая длиннее первой на страницу.

— Потому что ты сама захотела конкретики.

— Конкретика появилась только в моих обязанностях.

— Там мои встречи с дочерью.

— Это твоё право. Где обязанности?

— Я должен приехать.

— В документе даже не написано, что будет, если ты не приедешь.

— Ничего не будет. Перенесём.

— А если не смогу я, должна компенсировать.

Он снова замолчал.

— Это разные вещи, — сказал наконец.

— Почему?

— Потому что ты можешь специально сорвать встречу.

— А ты не можешь?

— Зачем мне срывать, если я сам её добиваюсь?

Логика снова работала только в одну сторону.

Его желание объявлялось гарантией добросовестности.

Её осторожность — доказательством возможного нарушения.

— Убираем безусловную компенсацию, — сказала Лина.

— Нет.

— Тогда определяем объективные причины.

— Какие ещё причины?

— Болезнь Юли.

— Если она действительно больна.

Лина напряглась.

— Что значит «действительно»?

— С температурой, например. Справка от врача.

— Ты хочешь справку для каждой отменённой встречи?

— А как мне знать, что ты не придумала?

— Ты считаешь, что я стану придумывать болезни дочери?

— Я считаю, что ты используешь любую возможность.

— Какую возможность?

— Не отдавать её.

— Мы говорим о встречах при мне.

— Пока при тебе.

Лина услышала это слово.

— Значит, ты уже рассматриваешь другой порядок.

— Конечно. Она не будет всю жизнь сидеть возле твоей юбки.

— Ей два года.

— Скоро три.

— Не скоро.

— Время быстро идёт.

Для Алексея детство Юли уже двигалось к удобному ему возрасту.

Он не замечал, как девочка училась говорить.

Какие слова произносила неправильно.

Как засыпала только с зайцем.

Как боялась громких мужских голосов.

Как просила оставить свет в коридоре.

Он видел будущего ребёнка.

Того, которого можно будет забрать.

— Самостоятельные встречи нельзя привязывать к одному месяцу, — сказала Лина. — Только к её готовности.

— А кто определит готовность? Ты?

— Мы оба.

— Тогда она никогда не будет готова.

— Почему?

— Потому что тебе так удобно.

Лина почувствовала усталость.

Любой критерий, который нельзя было измерить часами и датами, Алексей считал обманом.

— Можно привлечь детского психолога, — предложила она.

— Чтобы ты нашла своего и рассказала ему, какой я плохой?

— Независимого.

— Вот суд и назначит независимого.

Впервые слово «суд» прозвучало рядом с ребёнком и психологом.

Пока без цены.

Без названия экспертизы.

Просто как место, где кто-то другой решит, готова ли Юля оставаться с отцом.

— Мы сейчас пытаемся договориться без суда, — напомнила Лина.

— Я пытаюсь. Ты пишешь причины, почему ничего нельзя.

— Я предлагаю безопасный порядок.

— Безопасный — это когда ты всё контролируешь?

— Безопасный — это когда ребёнок не становится способом контролировать меня.

— Опять началось.

— Оно не заканчивалось.

Алексей выдохнул.

— Хорошо. Присылай свои комментарии. Но предупреждаю: бесконечно переписывать никто не будет.

— Кто — никто?

— Я и юрист.

— Значит, юрист всё-таки участвует.

— И что?

— Ничего. Я хочу понимать, с кем веду переговоры.

— Со мной.

— Тогда почему отвечает он?

— Потому что ты каждую фразу превращаешь в проблему. Пусть пишет так, чтобы потом не спорили.

Лина посмотрела на экран ноутбука.

Три страницы.

Уже спорили.

— Отправлю вечером, — сказала она.

— Сегодня.

— Когда закончу.

— До восьми.

— Не устанавливай мне срок.

— У людей тоже есть работа.

— У меня тоже.

— Ты дома сидишь.

Лина молча завершила звонок.

Павел стоял за кухонной дверью.

Она не знала, сколько он слышал.

— Ты почему не в комнате?

— Хотел воды.

— Давно стоишь?

Он пожал плечами.

— Он хочет забирать Юлю?

— Пока обсуждаем встречи.

— Без тебя?

— В новой версии — через месяц.

Павел посмотрел в сторону комнаты, где играла сестра.

— Она с ним не останется.

— Почему ты так думаешь?

— Она плачет, когда он говорит громко.

— Он может научиться говорить спокойно.

— А если не научится за месяц?

Лина не ответила.

— В документе можно написать, что тогда месяц не считается? — спросил Павел.

— Я написала, что всё зависит от готовности Юли.

— А как она скажет, что готова?

— По поведению.

— Если она будет плакать, значит, не готова?

— Возможно.

— А он скажет, что ты её настроила.

Мальчик повторил почти дословно то, что Алексей говорил раньше.

— Ты не должен об этом думать, — сказала Лина.

— Но кто-то должен.

— Я думаю.

— Ты всё время пытаешься написать так, чтобы он не смог обмануть.

— Я пытаюсь избежать разных толкований.

— Это одно и то же.

Павел налил воду и ушёл.

На пороге остановился.

— Мам.

— Что?

— Если ты пропустишь встречу, её надо вернуть?

— В проекте написано — компенсировать.

— Как долг?

— Получается, да.

— А если Юля заболеет?

— Я предложила считать болезнь уважительной причиной.

— А если он не поверит?

Лина посмотрела на документ.

— Тогда понадобится справка.

— Для него?

— Возможно.

— А врач будет писать справку каждый раз?

— Не знаю.

— Странно.

— Что?

— Когда я болею, мне дают справку для школы. А Юле, получается, надо будет брать для папы.

Он ушёл.

Лина осталась на кухне.

Эта формулировка ещё не была утверждена.

Не существовало ни обязательной компенсации, ни справок для Алексея.

Но Павел уже увидел будущее документа.