Развод по-американски. Днк свободы

Пролог

Тум-тум… тум-тум… Что это стучит? Голова? Нет. Где-то ниже… в животе… Там пустота. Странная, ноющая пустота. И холодно. Почему мне так холодно?

— Алина? Алина, ты слышишь меня?

Я с трудом разлепляю веки. Перед глазами всё плывет. Белый потолок, белые стены. Запах лекарств. Больница.

— Джон? — Мой голос звучит как чужой, хриплый и слабый. — Что... что случилось? Ребенок... где наш ребенок?

Джон стоит в дверях. Он не подходит к кровати. В руках у него синий больничный конверт. Он мнется на пороге, и мне кажется, что я вижу, как дрожит его челюсть. Он зол? Почему он зол?

— Ты спрашиваешь про ребенка? — его голос звенит, как натянутая струна. — Вот, полюбуйся. Это то, что извлекли из тебя.

Он подходит рывком и почти бросает конверт мне на грудь. Я инстинктивно подхватываю его, чтобы сверток не упал. Заглядываю внутрь.

Мир на секунду останавливается. А потом начинает вращаться в другую сторону.

— О, Господи... — шепчу я, глядя на крошечное личико. — Какой... какой он красивый... вот только…

Я не успеваю закончить, потому что муж жестко перебивает меня.

— Красивый?! — Джон взрывается. Он нависает надо мной, и я вижу, как бешено пульсирует жилка у него на виске.

— Ты называешь это красивым?! Алина, посмотри на него! Посмотри на нас! Он черный! Этот ребенок черный, Алина!

— Я... я вижу… Ты просто не дал мне договорить, — я смотрю на малыша, на его темную кожу, на курчавый пушок на головке. Он сопит во сне и смешно морщит носик. Мое сердце пропускает удар.

— Но... Джон, это какая-то ошибка. В больницах иногда путают...

— Ошибка?! — он выхватывает у меня конверт и тычет им мне в лицо.

— Вот бирка! Читай! Фамилия, дата, вес! Его вытащили из тебя! Я сам, своими глазами это видел! Я стоял за стеклом, когда тебе делали кесарево! Никакой ошибки! Это твой ребенок, Алина! Мать твою!

Он отворачивается, делает шаг назад и снова наклоняется надо мной и пытается схватить ребёнка. От этого резкого движения внутри всё пронзает острой болью. Швы.

— Не смей так обращаться с ним! — кричу я, прижимая сына к груди, так чтобы муж не смог забрать его у меня. Джон сейчас в таком состоянии, что может сотворить с ребенком все, что угодно. Я не могу это позволить. — Он маленький, Джон! Приди в себя! Он не такой, как ты!

— Не такой, как я? — Джон смеется, но в смехе нет веселья. — Да он на меня абсолютно не похож! Это позор, Алина! Ты понимаешь? Что скажут мои родители и вся наша родня? Что скажут в моем офисе? В высшем обществе, в котором мы состоим?! Моя жена родила чернокожего ребенка! Нагуляла от кого-то! С кем ты мне изменяла?!

— Успокойся! Дай мне подумать! Этого не может быть! Я никогда... У меня никого не было, только ты!

— Не было? — он наклоняется ко мне, и его лицо искажает гримаса отвращения.

— А это что тогда? Дар Духа Святого? Хватит врать! Я всё знаю про тебя! И про твоего учителя Английского Мартина! Говорят, у них у всех большие…. Решила попробовать?! Тебе понравилось, да?!

— Мартина? Джон, ты с ума сошел! Мартин просто мой учитель, и у него лысина на полголовы!

— А, по-твоему, если лысина, то все, импотент? — он выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз с такой ненавистью, что мне становится страшно.

— Я требую развода, Алина. Немедленно. Я подаю на развод и на оспаривание отцовства. Я не собираюсь растить чужого выродка.

Слезы душат меня. Я смотрю на сына. Он такой беззащитный. Он открывает глаза на секунду… мутные, новорожденные, но такие огромные и бездонно-темные. Смотрит на меня. И мой мир схлопывается до размеров этого больничного конверта.

— Джон, пожалуйста... — шепчу я, но он уже у двери.

— Я пришлю адвоката. Прощай, Алина.

Дверь хлопает. В палате повисает звенящая тишина, нарушаемая только моими всхлипами и тихим сопением малыша. Я смотрю на него, на его темные пальчики, сжатые в кулачки.

— Кто же ты такой, маленький? — шепчу я, касаясь губами его лба.

— И откуда ты взялся на мою голову?

Он чмокает губками во сне. И тут я замечаю то, чего не заметила в шоке сначала. У него на запястье, под больничной биркой... маленькое родимое пятно. В форме полумесяца. Точно такое же, как у меня на спине. И у моей мамы. И у бабушки.

— Это просто невозможно... — застываю я.

Глава 1

Несколько дней до этого

— Алина, задержитесь, пожалуйста.

Голос врача звучит ровно, буднично, но почему-то от него у меня холодеют кончики пальцев.

Я уже взялась за дверную ручку, собираясь выйти из кабинета, и теперь замираю в неудобной позе, на полусогнутых ногах.

— Что-то случилось? — поворачиваюсь.

Живот уже большой, соответствует моему сроку - двадцать четвертая неделя беременности. Тяжелый, круглый, он заставляет меня переваливаться, как утка. В кабинете немного душно, и я внезапно чувствую, как вспотела ладонь, сжимающая ручку двери.

Врач, ведущая мою беременность, латиноамериканская женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями в темных волосах, смотрит сквозь очки на монитор, потом на бумаги, потом снова на монитор и, наконец, на меня.

— Присаживайтесь, — кивает на стул.

Я послушно сажусь. Малыш внутри тут же толкается, видно, неудобно ему, когда я сижу. Или он просто чувствует мое напряжение.

— По результатам биохимического скрининга у нас некоторые... особенности, — бегло говорит врач, водя пальцем по строчкам.

— PAPP-A слегка понижен, ХГЧ, наоборот, выше среднестатистических значений. Сами по себе эти показатели не критичны, но в совокупности...

— Что? — перебиваю я.

За три года, что я живу в Америке я научилась понимать Английскую речь практически в совершенстве, но только не медицинские термины, которыми осыпает меня врач, миссис Смит. Я понимаю, что с моими анализам что-то не так, но что конкретно…

— С ребенком что-то не так? — спрашиваю я, пытаясь спрятать испуг. Внутри меня все напрягается.

— С ребенком, судя по УЗИ, всё в порядке, — она поправляет очки. — Но есть некоторые... нестыковки в генетическом профиле.

Я сглатываю. Слово «генетический» звучит как приговор из плохого кино.

— В каком смысле нестыковки?

Врач смотрит на меня поверх очков.

— Понимаете, Алина, у нас тут программа рассчитывает риски на основе этнической принадлежности родителей. Для европейской популяции одни коэффициенты, для других - иные. А у вашего малыша прослеживаются маркеры... — она замолкает, подбирая слова. — Скажем так, не совсем характерные..

Я моргаю. Ничего не понимаю. И от этого становится страшно.

— Не характерны для чего? Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что пока рано для поспешных выводов, — она говорит это спокойно, деловито, как будто обсуждает погоду. — Это может быть просто особенностью гормонального фона или даже погрешностью лаборатории. Но чтобы исключить все риски, я рекомендую пройти расширенный неинвазивный тест. Он покажет полную картину.

Я молчу. Смотрю на бумаги, которые она протягивает. Направление в другую лабораторию.

— Это займет дней десять, — добавляет врач. — Результаты придут на электронную почту.

— А если не делать? — спрашиваю тихо.

— Можете не делать, — пожимает плечами она. — Скорее всего, всё хорошо. Но если хотите знать наверняка...

Я беру направление. Руки слегка дрожат.

— Спасибо, — говорю на автомате и выхожу в коридор.

На улице Нью-Йоркская весна. Солнце светит по-летнему ярко, но ветер все еще холодный. Я стою у крыльца медицинского центра и смотрю на бумагу с направлением.

Что все это значит? Может я что-то не поняла из-за того, что врач говорила на английском. Как жаль, что Джон не смог быть сегодня рядом со мной… Он бы смог расспросить обо всем подробнее и мне бы не было так страшно сейчас…

Малыш толкается снова, на этот раз больно, прямо под ребра. Я глажу живот через тонкую ткань пальто.

— Всё хорошо, маленький, — шепчу. — Всё хорошо.

Я сажусь в свою машину, завожу мотор. И первым делом набираю Джона.

Гудок. Еще один. Третий. А затем неприятный звук.

— The subscriber you are trying to reach is temporarily unavailable, — сообщает механический голос.

Аббонент недоступен.

Я сбрасываю и набираю снова. Но снова натыкаюсь на холодный автоответчик.

— Странно, — бормочу я себе под нос. — Он же всегда на связи.

Все еще дрожащей рукой я набираю сообщение:

«Джон, позвони, как сможешь. Врач сказала какие-то странные вещи, надо обсудить».

Отправляю смс. Жду минуту, другую, третью. Сообщение доставлено, но не прочитано.

Я смотрю на телефон в ожидании и невольно вспоминаю о том, как вообще здесь оказалась, устремившись за Американской мечтой.

Три года назад я приехала в Нью-Йорк на годовую стажировку после окончания юридического факультета. Мои родители, владельцы крупной юридической фирмы, были знакомы со Свенсонами по бизнесу. Какая-то конференция, общие партнеры, пара совместных проектов. Когда встал вопрос о моей стажировке, они позвонили им: «Приглядите за девочкой».

Я поселилась в их квартире. Огромной, с мраморными полами и видом на залив. Я чувствовала себя, как героиня из своего любимого фильма «Адвокат Дьявола», когда она с мужем только въехала в новую квартиру.

Родители Джона, Харольд и Бригитта, были неизменно вежливы, но постоянно заняты. Она, как и мои владели юридическим бизнесом, но у них это была скорее корпорация, которая требовала постоянного присутствия. А Джон... Джон был дома, готовился к экзамену на статус адвоката.

Он ухаживал красиво. Не навязчиво, но постоянно был рядом. Цветы, книги, прогулки по набережной. Он возил меня в рестораны, в театры, на джазовые концерты. И ни разу не позволил себе лишнего. Ни разу не настаивал на близости. Моя подруга Катя, с которой я каждый день болтала по телефону, тогда сильно удивлялась.

— Алина, это ненормально! Мужчины не могут так долго без секса! С ним что-то не то! Он явно...

Глава 2

— Явно, что?

— Тебе изменяет! Как минимум с шлюхами. Ну или у него стручок не стоит.

Но у Джона было разумное объяснение:

— Я уважаю тебя, Алина, — говорил он по-русски с характерным мягким акцентом, от которого у меня не сердце начинала играть музыка. — И не хочу тебя торопить. Секс - это не главное в отношениях.

Мои родители были в восторге, когда узнали, что мы начали встречаться.

— Такой воспитанный молодой человек! Из хорошей семьи!

— Удачная партия, — вторил отец. — Нам не помешает объединить наши бизнесы, если ты понимаешь, о чем я.

За месяц до окончания стажировки он сделал мне предложение.

Прямо на набережной, на закате, с кольцом, которое, как я потом узнала, стоило больше, чем моя машина в Москве.

Я сказала «да». Потому что он был идеальным во всем. А еще потому, что он меня уважал. И главное, потому что так было правильно, и мои родители были в восторге от этой новости.

Свадьбу организовали быстро, всего через каких-то три месяца. Все готовила свадебный организатор, нанятая Бригиттой. Мне позволили выбрать только одно - мое свадебное платье.

Я помню тот день, когда я очутилась в свадебном салоне, абсолютно одна.

Белое кружево, фата, десятки вешалок с платьями, от которых рябило в глазах. Я стояла в очередном наряде, чувствуя себя невестой из журнала, но внутри было пусто. Красиво, но не мое.

— Дорогая, тебе идет все, — консультант щебетала рядом. — Но это платье... оно словно создано для тебя!

Я смотрела в зеркало и не знала, что ей ответить

И тут в примерочную заглянула женщина. Афроамериканка, лет сорока пяти, в строгом костюме, с усталыми, но очень добрыми глазами.

— Извините, — сказала она. — Я ищу свою консультантку, но, кажется, ошиблась дверью.

Она уже хотела уйти, но остановилась, увидев меня в платье.

— О, боже мой, — выдохнула она. — Вы выглядите как принцесса. Но это платье, оно абсолютно вам не по фигуре.

Консультантка вся побелела от этих слов, потому что они были правдой. А я улыбнулась, почувствовав поддержку.

— Вы правда так думаете?

— Абсолютно, — она вошла и села в кресло, забыв, куда шла.

— Принесите нам то, что висит на манекене при входе. Платье от Веры Ванг, но только её размера XS. S висит на ней, разве это не видно.

Продавец-консультант испуганно кивнула несколько раз и тут же исчезала из вида.

— Знаете, я вообще-то пришла выбирать платье для важного события. Моего сына Эштона назначили заведующим клиникой, будет торжественный прием. Я хотела что-то скромное, но элегантное. Но ваше дело важнее.

Продавщица появилась снова с платьем в руках, которое я осторожно надела. А женщина помогла мне его застегнуть.

— А ну-ка повернись!

Я послушно повернулась.

— А теперь покрутись немного!

Она смотрела с таким искренним восхищением, что на глаза навернулись слезы.

— Вот это платье, как на тебя шили, — сказала она твердо. — Бери это. Ты в нем самая красивая невеста, которую я видела.

Я взяла. И до сих пор благодарна той женщине. Если бы она сейчас была со мной рядом, то помогла бы мне разобраться и с этой ситуацией.

В тот день мы проболтали с ней почти час, она рассказывала о сыне, о том, как гордится им. Я забыла спросить ее имя. А она забыла о своем платье. Так и ушла с улыбкой и пожеланиями счастья. Но вышла замуж я в другом платье, прямого скромного фасона, потому что это пышное не одобрила мама Джона. А Вера Ванг до сих пор весит в моем шкафу…

Свадьба была шикарной. Церковь, гости, оркестр. Родители Джона улыбались на фотографиях, но по-настоящему теплыми эти улыбки не были. Они были вежливыми, деловыми и холодными.

За неделю до свадьбы Харольд пригласил меня в кабинет.

— Алина, — сказал он, протягивая папку. — Это брачный договор. Наши адвокаты подготовили его. Здесь все стандартно: раздельное имущество, которое было до брака, остается за каждым. В случае развода ты получаешь солидную компенсацию, но на бизнес семьи претендовать не можешь. Джон уже подписал. Ознакомься и, если согласна, подпиши.

Я читала, чувствуя, как внутри все сжимается. Цифры были щедрыми. Очень щедрыми. Но сам факт...

— А это обязательно? — спросила я тихо. — Я не собираюсь разводиться с вашим сыном. Я люблю его. И он меня любит.

— Алина, — Бригитта вошла бесшумно и села напротив. — Ты же понимаешь, мы должны защищать интересы компании. Это не про недоверие к тебе. Это всего лишь бизнес. Ты юрист, ты должна понимать. И обрати внимание на ещё одно важное условие.

— Какое? — спросила я, чувствуя, как сердце бьется в висках.

— Ты не получишь ни цента компенсации, если к моменту развода не родишь ему сына.

— Я сама очень хочу детей! — искренне произнесла я.

— Конечно, хочешь, ты же русская!

Мать Джона хмыкнула, как-то довольно злобно.

— Это стандартный договор, знаешь ли, американские девушки не спешат обзаводиться детьми, хотят пожить для себя. А нам нужен наследник корпорации. Но раз ты и сама не против стать мамой, то условие о том, чтобы родить не позже первых двух лет брака, не сильно тебя побеспокоит.

— А если у меня не получится забеременеть в этот срок. Что будет, если я не рожу? — спросила я, глядя Бригитте прямо в глаза.

Глава 3

— Тогда Джон будет вправе сам с тобой развестись.

— В праве, но не обязан? — уточняю я.

— Ну как сказать…..

Женщина морщит нос с неприязнью.

— Если он этого не сделает, то лишится наследства, — произнеся это, она как ни в чем ни бывало улыбнулась своей голивудской улыбкой.

— Дайте мне ручку, я все подпишу!

Тогда мне хотелось как можно скорее избавить себя от их общества. Харольд протянул мне перьевую ручку, и я подписала брачный контракт.

Телефон в руке вибрирует — я смотрю на экран. Но вместо ожидаемого ответа от мужа я вижу обычное уведомление от приложения.

Джон не перезвонил, он так и не прочел сообщение. В животе бурчит. С утра ничего не ела. А мне, как говорила мама, сейчас. положено есть за двоих.

Я нажимаю газ и еду домой. В голове крутится разговор с врачом. «Маркеры, коэффициенты, риски», - все эти пугающие слова навязчиво пульсируют в голове.

Я выбываю и включаю радио. Весёлая поп-музыка врывается в салон авто. И я немного расслабляюсь. Все прояснится. И Джон мне в этом поможет. Он всегда мне во всем помогал. Главное сейчас понять, где мой муж?

Вечером Джон не приходит. Звонит в одиннадцатом часу. В трубке я слышу его усталый голос:

— Привет, детка, — говорит он по-английски, а в моей голове эта фраза звучит как «Хай, детка». — Я задержусь. Аврал.

— Ты почему трубку не брал? — спрашиваю я, стараясь говорить так, чтобы это не звучало упреком.

— Я волновалась.

— Совещание было по очень крупному клиенту, громкое дело, у нас глушилка стояла. Что ты хотела?

— Да ничего… Просто врач сегодня сказала... — начинаю я, но он перебивает:

— Слушай, давай завтра. Я сейчас вымотан, как собака. У нас там ещё и новые инвесторы из Техаса, родители прессуют, все горит. Завтра все обсудим, ок?

— последнее слово он произносит с без вопросительной интонацией, и я понимаю, что решение, которое он принял не подлежит пересмотру или обсуждению.

— Ты не придешь ночевать? — спрашиваю я. Мне очень хочется, чтобы оказалось, что я его неправильно поняла.

— Да, останусь в офисе. Родители попросили подготовить документы. Сама понимаешь, им перечить нельзя.

— Хорошо, — отвечаю я тихо. Сердце ухает куда-то вниз.

— Люблю тебя, — произносит он быстро.

— И я….

Но он вешает трубку до того, как я успеваю сказать «тебя тоже люблю».

Я ложусь спать одна. В огромной кровати в таунхаусе, который подарили нам его родители на свадьбу.

Сын пинается всю ночь, не дает уснуть. Но и я сама не даю мозгу расслабиться, гоняя в голове тревожные мысли. Возможно, это гормоны и следствие беременности, но я остро чувствую, будто мой мир вот-вот рухнет.

Четыре дня я живу как на иголках. Джон пропадает на работе, приходит поздно, уходит рано. Мы говорим только о бытовом: что купить, кого вызвать почистить кондиционеры, когда платить за интернет. Про анализы я так и не рассказала. То он занят, то не слышит меня, явно думая о чем-то своем, он глядит в пустоту стеклянным взглядом. И я решаю его уже не грузить, пока не узнаю, что к чему.

Результаты должны прийти сегодня.

Утром я просыпаюсь рано. Мой живот уже не дает нормально высыпаться. Проверяю почту. Новых писем нет.

Пью кофе без кофеина, смотрю на пейзаж за окном. Нашу небольшую зеленую лужайку.

Проверяю снова. И снова ничего.

В одиннадцать часов я не выдерживаю и звоню в лабораторию.

— Результаты обрабатываются, — отвечает девушка на английском, а я как всегда мысленно перевожу. — Пожалуйста, подождите до пяти рабочих дней.

— Спасибо, — вздыхаю я обреченно.

В час дня я не выдерживаю. Набираю Джона. Гудок. Гудок. Гудок. Сброс.

Набираю снова. Тишина.

Да что ж такое?!

Уже с трудом сдерживая раздражение, которое рождает сильное волнение, я пишу смс: «Джон, это срочно. Перезвони».

Тишина мне ответом.

Я сижу на кухне, смотрю на телефон и чувствую, как внутри закипает злость. Я тут схожу с ума от неизвестности, ношу под сердцем его ребенка, а он даже трубку взять не может? Что там у них за аврал такой?

Я встаю со стула и быстро переодеваюсь из домашнего спортивного костюма для беременных в повседневную одежду, в которой не стыдно явиться в шикарный офис корпорации его семьи. Затем ищу и не сразу, но нахожу ключи от машины.

— Мы сами к тебе приедем, — говорю я вслух своему большому животу, погладив его.

— Посмотрим на твой аврал!

Офис «Свенсон энд Ассошиэйтс» занимает три этажа в небоскребе в центре Нью-Йоркска. Стекло, бетон, дорогие машины на парковке, охрана на входе. Я здесь бывала всего пару раз, когда Джон показывал мне владения его семьи и ещё на нескольких корпоративах.

Я паркуюсь на гостевой стоянке. Иду к лифту. В животе тяжесть и странное волнение. Малыш толкается, словно чувствует мое состояние.

— Спокойно, маленький, — глажу живот.

— Сейчас мы найдем папу.

На ресепшене сидит девушка. Блондинка с идеальным макияжем. Новенькая или просто это я её не видела.

— Здравствуйте, я к Джону Свенсону, — говорю как можно увереннее.

— У вас назначено? — спрашивает она по-английски, профессионально улыбаясь.

— Я его жена.

Улыбка становится чуть шире, но в глазах мелькает что-то... неуловимое, похожее на замешательство.

— Одну минуту, пожалуйста, — говорит она и снимая трубку, набирает внутренний номер. — Лина? Джон у себя?.. А когда он вернется?.. Хорошо.

Она кладет трубку и поднимает на меня невозмутимый профессиональный взгляд.

— Его нет на месте, — чеканит она. — Джон уехал пару часов назад.

— Уехал? — я хмурюсь. — С кем? С родителями?

— М-м... — она снова колеблется, и это колебание режет меня острее ножа.

— Я не в курсе. Возможно с той же клиенткой, с которой приехал. Но я точно не знаю, простите.

— Клиенткой?

— Да, — она опускает глаза. — Мулатка, видная такая девушка, может быть певица или ещё кто известный…

Я молчу. Внутри что-то обрывается.

— Вы не знаете, куда он поехал?

— Нет, извините. Лина сказала только то, что он вернется вечером. Хотите я ему что-нибудь передам?

— Не надо, спасибо.

Я отхожу от стойки ресепшен и достаю из сумочки свой телефон. Набираю Джона.

Гудок. Гудок. Гудок.

— The subscriber you are trying to reach is temporarily unavailable...

Сбрасываю. Набираю снова.

— The subscriber you are trying to reach...

Сжимаю телефон так, что костяшки пальцев белеют.

Набираю в третий раз, уже не веря в успех «этого предприятия» и тут слышу раздраженный голос мужа.

— Привет! Что-то срочное?

— Да, где ты? — с напряжением спрашиваю я.

— Я в офисе, у нас совещание, я не могу говорить.

Визуалы. Алина

Дорогие мои читатели, давайте знакомится с нашими героями.

Алина— двадцатисемилетняя москвичка, выпускница юрфака, приехала в Нью-Йорк на годовую стажировку и оставшаяся там женой наследника солидной юридической династии. Умная, с сильным характером, но по-хорошему наивная, выросшая в любящей семье, где всё решалось открыто, она оказалась в чужом ей мире с неискренними улыбками и брачными договорами.

Алина искренне поверила в красивую сказку, которую ей преподнес Джон: ухаживания без намека на интим до свадьбы, уважение, общий дом. К двадцать четвертой неделе беременности от американской мечты остались лишь сомнения, одиночество в огромном таунхаусе и непроходящая тревога, которую она списывает на гормоны.

Визуалы. Джон

Джон— тридцатидвухлетний наследник «Свенсон энд Партнерс», голубоглазый русоволосый с безупречными манерами. Он свободно разговаривает на русском языке, которому его с детства обучил дед-эмигрант из Одессы. Идеальный муж: красиво ухаживал за Алиной, был заботливым и внимательным, но только до того момента, как она забеременела. А после стал отдаляться. С чем связана перемена его отношения, мы скоро узнаем.

Глава 4

Я паркуюсь у своего таунхауса и выключаю двигатель. Тишина оглушает после шума Манхэттена. Наш дом в Верхнем Ист-Сайде узкий, но элегантный, с кирпичным фасадом и кованой решеткой на окнах, темнеет на фоне вечернего неба. Свет горит только на первом этаже, в гостиной.