Два мира. Чужак

“Никого из тех, кто ещё жив, нельзя отдавать тьме без борьбы.”

Даже если тьма говорит голосом того, кого ты любил. Даже если она знает твоё имя. Даже если она помнит твоё прошлое лучше, чем любой живой человек. Она всё равно не знает главного. Она не знает, за кого ты стоишь. А люди в крепости знали. Они стояли друг за друга. За тех, кто был жив. И за тех, кто однажды погиб, чтобы остальные могли остаться людьми…

У крепости же была своя собственная память. Не та, которую хранили в государственных архивах. В тех бумагах всё было просто. Год основания. Количество солдат. Количество зерна на зиму. Число стрел в оружейной. Сколько раз ремонтировали северную стену. Сколько нападений отбили. Сколько людей погибло. Сколько пропало. Когда сменился начальник. Когда пришёл новый гарнизон. Несколько сухих строк. Несколько печатей. Несколько цифр. Так государство помнило крепость. Но сама крепость помнила иначе. Она хранила прошлое в трещинах старого камня. В выбитых ступенях. В зарубках на балках. В пятнах, которые не удавалось отмыть. В старой красной ленте, которую каждую весну привязывали к ветке у южной стены. В деревянном журавле, который много лет лежал на дне сундука командира. В чаше сладкого риса, которую иногда ставили перед одной из каменных табличек. В привычке проверять засов дважды. В привычке считать людей перед выходом. В привычке спрашивать имя у того, кого собирались убить. И особенно — в том, чего здесь никогда не делали. Не свистели после заката. Не спали головой к северу. Не оставляли открытой северную дверь. Не приносили в крепость вещи, найденные за границей. Не отвечали на голоса из тумана. И никогда не говорили:

— В этот раз всё будет спокойно.

Потому что двадцать семь лет назад один человек уже произнёс нечто похожее. И после этого крепость узнала цену словам. Двадцать семь лет назад Кан Чжин впервые увидел заставу. Ему было двадцать пять. В том возрасте человек ещё не понимает, насколько коротка человеческая жизнь. Ему кажется, что впереди годы. Десятилетия. Что раны затягиваются. Что погибшие остаются где-то далеко. Что дом всегда будет ждать возвращения. Кан приехал весной. С ним было сорок человек. Молодых. Громких. Уверенных в себе. Они смеялись над местными правилами. Один говорил, что северные земли придумали старики, чтобы пугать детей. Другой утверждал, что никакого заражённого тумана не существует. Третий спорил, что любой зверь, который выходит из-за границы, просто больной. Пак Сон был среди самых громких. Ему тогда было двадцать семь. Он уже считал себя опытным солдатом. Однажды, стоя на стене, он посмотрел на тёмные горы за ущельем и сказал:

— Если там действительно такие чудовища, почему мы до сих пор живы?

Старый начальник заставы посмотрел на него.

— Потому что пока они стоят там.

Пак рассмеялся. Кан тоже. Но всего через четыре месяца Пак уже больше не смеялся. Из сорока человек домой вернулись семеро. И даже эти семеро вернулись не полностью. Один потерял слух. Другой — руку. Третий больше никогда не заговорил. Четвёртый спустя год сошёл с ума. Пятый ушёл на юг и умер там, не дожив до сорока. А Кан и Пак остались. Они сами не могли сказать почему. Наверное, сначала просто не знали, куда идти. Потом стало поздно. А ещё позже они поняли, что крепость успела стать домом.

……….

Первый большой прорыв случился в ночь сильного дождя. Самым страшным было даже не то, что произошло потом. А то, как всё началось. Туман поднялся из ущелья. Не пришёл с севера. Не спустился с гор. Именно поднялся. Из человеческой земли. Из камней, по которым ещё днём ходили люди. Сначала он был тонким. Почти прозрачным. Потом стал густым. Он не стелился, как обычный туман. Он полз. Обтекал камни. Просачивался между деревьями. Переливался через ступени. И постепенно поднимался к стенам. Солдаты смотрели на него, не понимая, что именно их пугает. А потом из белой пелены вышел первый зверь. Он был похож на волка. Только слишком большой. И с тремя глазами. Пак Сон долго смотрел на него. Потом тихо произнёс:

— Вот теперь я верю.

Это была последняя шутка той ночи. Через несколько часов половины гарнизона уже не существовало. К рассвету крепость была залита кровью. А старый начальник заставы погиб.

Кан ещё не был командиром. Но именно в ту ночь ему пришлось впервые решить, кем он является. Ворота закрыли. А затем снаружи появились трое. Солдаты. Живые. По крайней мере, на первый взгляд. Они били в ворота. Кричали. Просили открыть. Один называл Кана по имени. Другой говорил, что ранен. Третий плакал.

— Откройте!

Кан стоял у засова. Пак был рядом.

— Они наши… — Сказал кто-то.

Кан ответил:

— Я знаю.

— Тогда открой.

Кан посмотрел на ворота. Потом на Пака. Потом снова на ворота.

— Я не могу.

Трое продолжали кричать. Один плакал. Другой обещал, что внутри никого не тронет. Третий просто звал Кана. Утром стало ясно, что все трое были заражены. Если бы ворота открыли, они оказались бы внутри. Вместе с ними вошёл бы туман. Вместе с ними вошла бы смерть. И тогда Кан впервые понял простую вещь. Иногда самое жестокое решение оказывается единственным способом защитить живых. Через год он стал начальником заставы. Ему было двадцать шесть. Пак тогда поздравил его.

— С чем?

— Теперь ты отвечаешь за то, чтобы мы все не умерли.

Кан посмотрел на него.

— А раньше?

Пак пожал плечами.

— Раньше отвечал старик.

Они оба посмотрели на стену.

— Плохая работа. — Сказал Пак.

— Зато постоянная. — Тут же ответил Кан.

Так шли его двадцать семь лет. Первые годы они считали погибших. Потом Кан понял, что это бессмысленно. Список стал слишком длинным. В какой-то момент имена мёртвых начали занимать больше места, чем имена живых. Тогда он велел завести другую книгу. В ней записывали всех. Солдат. Кузнецов. Поваров. Женщин. Детей. Тех, кто родился здесь. Тех, кто прожил всего несколько дней. Тех, кто ушёл. Тех, кто вернулся. На первой странице Кан написал:

“Пока имя записано, человек не исчез.”

Мун, уже тогда служивший при колокольне, спустя какое-то время дописал ниже:

“Пока кто-то помнит, имя живёт.”

Так у крепости появилась память. Не официальная. Настоящая. Мун хранил её лучше всех. Он помнил не только погибших. Он помнил людей. Кто любил сладкий рис. Кто боялся мышей. Кто храпел. Кто плохо стрелял. Кто каждый вечер сидел у южной стены. Кто хотел стать торговцем. Кто мечтал однажды увидеть море. Кто собирался жениться весной. Кто обещал матери вернуться. Молодые иногда спрашивали:

— Зачем нам знать тех, кого мы никогда не видели?

Мун смотрел на них.

— Потому что однажды вас тоже не будет.

И после короткой паузы добавлял:

— А я хочу, чтобы кто-нибудь знал, кем вы были.

Сам Кан часто вспоминал то, как примерно через семь лет после первого большого прорыва в крепость пришёл Кан Тэ. Его младший брат. Они были почти погодками. В детстве Тэ постоянно попадал в неприятности. Разбивал чаши. Убегал к реке. Дрался с соседскими мальчишками. И всегда, каким-то непостижимым образом, виноватым оказывался Кан. Но именно Тэ всегда шёл за старшим братом. Когда Кан уходил на службу, Тэ провожал его до самой дороги.

— Ты вернёшься?

Кан улыбнулся. Тогда ему было двадцать пять. Он ещё верил, что может обещать такие вещи.

— Конечно.

Тэ протянул ему маленький деревянный журавлик. Он был вырезан из ветки. Кривой. Грубый. Совершенно дешёвый.

— Чтобы не забыл дорогу.

Кан взял его.

— Не забуду.

Он действительно не забыл. Но домой не вернулся. Потому что спустя несколько лет Тэ пришёл к нему сам. Он добрался до заставы как раз перед очередным прорывом. Ночью началась тревога. Туман пошёл через ущелье. Тэ оказался по ту сторону внутренней линии. Кан увидел его. Узнал сразу. Даже спустя столько лет. Увидел лицо. Услышал голос. Услышал, как тот зовёт его по имени. А затем увидел тёмные прожилки под кожей. Кан приказал закрыть ворота. Тэ не понимал. Сначала он кричал. Потом просил. Потом плакал.

— Чжин!

Кан стоял у засова.

— Открой!

Пак был рядом.

— Не смотри.

Но Кан смотрел.

Тэ прижал ладонь к воротам.

— Я твой брат!

Кан закрыл глаза. И тогда услышал:

— Ты обещал, что вернёшься.

После этого Кан сам отдал приказ. Другой солдат уже поднял лук. Кан остановил его.

— Я сам.

Он взял оружие. Потому что это был его брат. И если кто-нибудь должен был поставить точку, то это должен был сделать он. После той ночи деревянный журавлик исчез. Кан спрятал его в сундук. Он не выбросил. Просто больше не мог смотреть.

Через несколько лет в крепости появился Хан Му. Он пришёл с другой заставы. Высокий. Худой. Спокойный. С мечом, который выглядел совершенно обычным. Его младший брат погиб там, откуда пришёл Хан. О том, как именно, он почти никогда не рассказывал. Однажды Мун спросил:

— Ты был рядом?

— Да.

— И не смог спасти?

— Нет.

…………..

Пятнадцать лет назад, когда пришла зима… Именно тогда, в одну из мрачных ночей Пак потерял глаз. Но потерял он не только его. Во внутреннем дворе оказался его сын. Сон-джэ. Ему было девятнадцать. Он никогда не хотел становиться солдатом. Он собирался стать торговцем. Когда-то Пак смеялся:

— Хороший план.

Сын отвечал:

— Я уеду на юг.

— И чем будешь торговать?

— Чем-нибудь дорогим.

Пак хотел, чтобы он уехал.

Подальше от гор. Подальше от северной границы. Но Сон-джэ пришёл в крепость сам. Не служить. Принести отцу письмо. Утром должен был уйти. До утра не дожил. Когда начался бой, он помогал выводить детей из казарм. Пак увидел его слишком поздно. Заражённый бросился на мальчишку. Пак спрыгнул со стены. Успел убить тварь. Но сын уже был ранен. Со Ён тогда ещё не было в крепости. Его лечила другая женщина. Но выжить он не смог. Пак сидел рядом до самого конца. Сон-джэ открыл глаза.

— Папа.

— Я здесь.

— Я всё-таки не стану торговцем.

Пак рассмеялся.

Он плакал.

— Вот дурак.

Сын улыбнулся.

— Ты тоже.

Это были его последние слова. С тех пор Пак больше не говорил о сыне. Но каждую весну покупал кусок красной ткани. И привязывал к южной ветке. Красный был любимым цветом Сон-джэ. Так сын остался в крепости. Не именем. Не памятником. Красной полоской ткани, которую весной трепал ветер.

Годы проходили. Иногда становилось тише. Настолько тихо, что люди начинали забывать, насколько хрупкой была граница. В такие годы в крепости рождались дети. Женщины развешивали бельё. На кухне ругались из-за риса. Кто-то чинил крышу. Кто-то спорил о цене зерна. Молодые смеялись. Иногда гарнизон сокращался до семнадцати человек. Однажды один солдат ушёл на юг. Кан не удерживал. Через два года он вернулся. Волосы у него поседели.

— Почему вернулся? — спросил Кан.

— На юге слишком тихо.

Кан посмотрел на него.

— Здесь тоже будет тихо.

Солдат усмехнулся.

— Я знаю.

Его приняли. Потому что в крепости понимали: иногда человек может уйти из дома. Но не может перестать быть его частью.

И именно тогда Ён-су впервые понял одну из самых страшных вещей на границе: человек может погибнуть в совершенно обычный день. Без грома. Без героической последней фразы. Просто не прийти к ужину. После этого Ён-су начал считать людей. Перед выходом. После возвращения. Во время смены. Проверять ремни. Проверять оружие. Проверять, все ли на месте. Однажды Пак заметил:

— Ты опять считаешь.

Ён-су пожал плечами.

— Чтобы никого не забыть.

Пак ничего не ответил. Только вечером оставил возле его кровати новые перчатки. Ён-су знал, кто их принёс. Но тоже промолчал.

Так крепость постепенно становилась тем, чем являлась теперь. Не просто заставой. Не просто военным постом. Не просто стеной между двумя мирами. Домом. И у этого дома были свои мёртвые. У Кана — Тэ. У Пака — Сон-джэ. У Со Ён — Ми-ра. У Хана — брат и Чан. У Муна — жена и десятки тех, чьи имена уже почти никто не помнил. У Ён-су — Чхве Мин. Но мёртвые здесь не исчезали. Они превращались в привычки живых. Тэ жил в том, как Кан проверял ворота. Сон-джэ — в красной ткани на южной ветке. Ми-ра — в каждом осмотре Со Ён. Чан — в руке Хана на рукояти меча. Жена Муна — в каждом ударе вечернего колокола. Чхве Мин — в каждом пересчитанном человеке. И постепенно произошло то, чего никто не заметил. Потери перестали быть только потерями. Они стали частью защиты.

Поэтому каждый вечер Мун бил в маленький колокол один раз. Один удар. Не тревога. Не приказ. Не сигнал. Просто звук. Его слышали все. На стенах. Во дворе. В казармах. На кухне. В лекарской. Он означал:

“Мы ещё здесь.”

Кан однажды спросил:

— Зачем ты это делаешь?

Мун ответил:

— Чтобы не забыть.

— Что?

Старик посмотрел на крепость. На людей. На стены. На тёмные горы.

— Что мы ещё живы.

Кан кивнул. Он понял. За двадцать семь лет в крепости появились свои поколения. Дети выросли. Старики умерли. Молодые стали стариками. Некоторые ушли. Некоторые вернулись. Некоторые так и не вернулись. И всё это время крепость менялась почти незаметно. Её стены оставались прежними. Но людей внутри становилось всё больше. Потому что каждый новый человек приносил с собой чью-нибудь память. Каждый погибший оставлял после себя место. Каждая потеря меняла тех, кто оставался. Кан стал осторожнее. Пак — внимательнее к молодым. Со Ён — беспощаднее к собственным сомнениям. Хан — спокойнее перед смертью. Мун — внимательнее к именам. Ён-су — ответственнее за тех, кто идёт рядом. Они не стали сильнее потому, что привыкли к смерти. Они стали сильнее потому, что научились не позволять смерти становиться бессмысленной.

Именно поэтому туман однажды ошибся. Он научился говорить. Научился узнавать голоса. Научился находить лица в человеческой памяти. Он мог назвать Кана по имени. Мог говорить голосом его брата. Мог плакать голосом Сон-джэ. Мог позвать Со Ён голосом маленькой Ми-ры. Мог смеяться голосом Чана. Мог произнести имя жены Муна. Мог обратиться к Ён-су голосом его наставника. Туман считал, что нашёл их слабость. Он ошибался. Потому что знал голоса. Знал лица. Знал отдельные слова. Но не знал значения. Он мог говорить голосом Тэ. Но не понимал, что Тэ никогда не попросил бы Кана открыть ворота ценой жизней остальных. Мог говорить голосом Сон-джэ. Но не понимал, что сын никогда не попросил бы отца бросить людей ради него. Мог плакать голосом Ми-ры. Но не знал, что она никогда не хотела бы, чтобы Со Ён перестала проверять больных. Мог смеяться голосом Чана. Но не понимал, что Чан не хотел бы видеть Хана безжалостным. Мог говорить голосом Чхве Мина. Но не знал, что Мин прежде всего потребовал бы от Ён-су пересчитать людей. Туман знал память. Но не понимал любви.

Поэтому, когда ночью из-за северной стены снова раздался знакомый голос, Кан не сразу почувствовал страх. Сначала он почувствовал боль. Потом узнал голос.

— Старший брат...

Кан замер. Пальцы сжались на рукояти меча. На мгновение перед ним снова возник мальчик с деревянным журавликом. Тот, кто однажды спросил:

“Ты вернёшься?”

Тот, кому Кан обещал. На мгновение ему снова стало двадцать пять. Но за спиной уже не было пустоты. За его спиной стояли двадцать семь лет. Стоял Пак. Одноглазый, хромающий, всё ещё готовый закрыть собой молодого солдата. Стояла Со Ён. Та, что никогда больше не позволяла себе сказать:

“Наверное, ничего страшного.”

Стоял Хан Му. С мечом, который слишком много раз выходил из ножен. Стоял Мун. Старик, помнивший даже тех, кого больше никто не помнил. Стоял Ён-су. И ещё десятки людей. Те, кто родился здесь. Те, кто пришёл позже. Те, кто ещё не успел стать частью старой памяти. Кан посмотрел на них. И понял то, чего не понимал двадцать семь лет. Он всегда думал, что мёртвые держат живых за прошлое. Что они заставляют человека оглядываться. Что каждая потеря — это тяжесть. Но он ошибался. Мёртвые не тянули их назад. Они стояли позади. И держали им спины. Кан медленно опустил руку. Пак встал слева. Хан — справа. Со Ён осталась позади. Мун поднялся к колоколу. А Ён-су начал считать. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Все на месте. Пока все на месте. И тогда Кан понял ещё одну вещь. Крепость держалась не на камне. Камень можно разбить. Стены можно обрушить. Ворота можно выломать. Даже гору можно однажды расколоть. Но двадцать семь лет общей жизни разрушить было гораздо труднее. Потому что здесь каждый знал: если погибнет один, остальные запомнят. Если исчезнет второй, его место останется. Если кто-нибудь заболеет, Со Ён придёт. Если кто-нибудь не вернётся, Ён-су пересчитает остальных. Если придётся убить заражённого, Хан спросит его имя. Если умрёт старик, Мун запишет его историю. Если молодой солдат испугается, Пак встанет рядом. Если за воротами будет голос человека, которого Кан любит, он всё равно не откроет. Потому что теперь за этими воротами находились не просто люди. Там находилась вся жизнь крепости. Вся её память. Все те, кого они потеряли. И все те, кого они ещё могли спасти. Кан посмотрел на туман. Голос за стеной снова произнёс:

— Старший брат...

Кан закрыл глаза. И впервые за двадцать семь лет ответил. Но не голосу. Людям за своей спиной.

— Все на месте?

Ён-су пересчитал ещё раз.

— Все.

Кан открыл глаза.

— Тогда держать ворота.

И никто не спросил почему. Потому что ответ знали все. Когда-то каждый из них потерял кого-то. И каждый поклялся себе — не словами, не перед храмом, не перед богами — что больше никого не отдаст тьме без борьбы. Вот почему крепость всё ещё стояла. Не потому, что её стены были достаточно толстыми. Не потому, что солдаты были достаточно сильными. И даже не потому, что они знали все правила. Она стояла потому, что внутри неё люди помнили друг друга. А человек, которого помнят, не исчезает окончательно. Он продолжает жить в чужих руках. В чужих глазах. В чужих привычках. В чужом страхе. В чужом решении закрыть ворота. И когда тьма однажды приходит голосом мёртвого, она обнаруживает, что говорит уже не с тем человеком, которого когда-то потеряли. Она говорит с человеком, за спиной которого стоят все те, кого он потерял. И потому иногда любовь заключается не в том, чтобы открыть дверь тому, кого ты любишь. Иногда любовь — это удержать дверь закрытой. Даже когда по ту сторону плачет твой брат. Даже когда зовёт твой сын. Даже когда маленький голос просит помощи. Потому что настоящая память не просит тебя умереть вместе с мёртвыми. Она просит тебя жить. Жить осторожнее. Жить дольше. И не позволить следующему имени появиться в старой книге. В тот вечер Мун снова ударил в маленький колокол. Один раз. Тихо. Чисто. И этот звук разошёлся по всей крепости. По стенам. По башням. По казармам. По двору. По лекарской. По кухне. По храму. И даже над туманом, где когда-то звучали голоса тех, кого больше не было.

“Мы всё ещё здесь.”

Человек из столицы

Дорога к северной крепости становилась хуже с каждым часом. Сначала она была вполне достойной для государственной дороги. Пусть не широкой, пусть местами разбитой дождями, но всё же достаточно ровной, чтобы по ней могла пройти тяжёлая повозка. Затем камней стало больше. Колеи — глубже. Деревья — гуще. А склоны гор начали подниматься всё выше. Теперь дорога уже не столько вела вперёд, сколько цеплялась за гору, извиваясь между серых скал и старых сосен. Карета качалась. Её деревянные колёса то проваливались в размокшую колею, то с глухим ударом налетали на выступающий из земли камень. Каждый такой удар заставлял молодого чиновника внутри салона морщиться. В очередной раз карета качнулась особенно сильно. Чиновник раздражённо ухватился за кожаную петлю, прикреплённую к стенке.

— Прекрасно… — Глухо пробормотал он.

Напротив него стоял ларец со свитками и документами. Он слегка сдвинулся по сиденью. Он тут же поймал её рукой. Посмотрел на бумаги. Потом — в окно. И снова поморщился. За стеклом тянулся один и тот же пейзаж. Горы. Камень. Редкие деревья. Склоны. Туман. Ещё горы. Ещё камень. Никаких городов. Никаких торговых караванов. Никаких богатых усадеб. Никаких храмов, куда приходят знатные люди. Никаких купцов. Никаких чиновников. Никаких людей, с которыми можно было бы заключить выгодную сделку. Ничего. Именно это раздражало его сильнее всего. Чиновника звали Хо Чжэ. Ему было двадцать девять лет. Для государственной службы он считался ещё очень молодым. Для настоящей политики — почти мальчишкой. Но сам Хо Чжэ мальчишкой себя давно не считал. Он считал себя человеком, который слишком хорошо понимал устройство государства. И именно поэтому был уверен, что однажды поднимется очень высоко. Возможно, гораздо выше, чем позволяла его нынешняя фамилия. Его отец был младшим дворянином. Не нищим. Но и не тем человеком, чьё имя произносили в столице с почтением. У семьи имелось поместье. Несколько десятков зависимых крестьян. Небольшой участок леса. Старый дом за городом. Несколько лошадей. Право носить дворянскую одежду определённого цвета. И всё. Никаких влиятельных родственников при дворе. Никаких крупных военных должностей. Никаких браков с великими семьями. Никакого места среди тех людей, которые могли одним письмом изменить судьбу целого округа. Поэтому Хо Чжэ с детства прекрасно понимал одну простую вещь. Если хочешь подняться выше того места, которое тебе определила семья, тебе придётся карабкаться самому. Медленно. Осторожно. Иногда переступая через других. Иногда улыбаясь тем, кого хочется ударить. Иногда делая вид, что не замечаешь того, что заметил. А иногда — замечая именно то, что выгодно заметить. В столице он уже успел получить репутацию способного молодого чиновника. Не блестящего. Не великого. Но способного. Он умел считать. Умел говорить. Умел слушать. Умел вовремя замолчать. И самое главное — умел понимать, где лежат деньги. Именно поэтому нынешняя поездка раздражала его всё больше. Инспекция. Официальная. Полная. С проверкой снабжения, состояния укреплений, дисциплины, расходования государственных средств, состояния гарнизона и соблюдения пограничных законов. Всё звучало прекрасно. На бумаге. На бумаге такая поездка выглядела возможностью. В реальности же...

Хо Чжэ снова выглянул в окно. Вдалеке между деревьями показался склон. Тёмный. Почти чёрный. Там даже снег, лежавший в расщелинах, казался серым. Хо Чжэ нахмурился. Он уже несколько дней ехал на север и постепенно начинал понимать, почему чиновники из столицы старались избегать подобных назначений. Здесь не было ничего. Совершенно ничего. Даже дороги. Если не считать этой жалкой полосы грязи, которую государство по недоразумению продолжало называть хоть каким-то трактом или дорогой.

Он откинулся на спинку. Закрыл глаза. И принялся мысленно перебирать возможности. Взятки. Нет. Это отпадало почти сразу. На приграничной заставе? У людей, которые каждый день смотрят на земли демонов? У солдат, которые могут потратить последнюю медную монету на дополнительный мешок риса, новую тетиву или масло для ламп? Нелепо. Хо Чжэ уже успел узнать достаточно. Пограничные гарнизоны вообще отличались странной для него особенностью. Они были бедными. Но не жадными. И именно это ему казалось почти противоестественным. В столице бедный чиновник мечтал стать богатым. Здесь бедный солдат мечтал получить ещё одну пару сапог. И если ему давали немного лишних денег, он скорее потратил бы их на крепость, чем спрятал в личный кошелёк. Причина была проста. На границе человек очень быстро понимал цену вещей. Медная монета здесь могла стать маслом для фонаря. Могла превратиться в гвозди. В наконечники стрел. В соль. В сушёное мясо. В кусок ткани для перевязки. И человек, который пытался украсть такие деньги для себя, быстро становился объектом ненависти. Причём не только начальства. Всего гарнизона. А жить среди людей, которые каждую ночь могут оказаться лицом к лицу с демонами, и при этом заставлять их голодать ради собственного кошелька было не просто опасно. Это было глупо. Даже Хо Чжэ это понимал. Он постучал пальцами по подлокотнику.

— Бесполезно...

Слово сорвалось с губ само собой. На сиденье напротив него лежала копия распоряжения. Печать ведомства. Подпись. Перечень вопросов. Сроки. Полномочия. Всё как положено. Но за всей этой государственной важностью скрывалась неприятная истина.

Он приехал туда, где почти невозможно было заработать.

А значит, оставалось только одно. Работать. Хо Чжэ открыл глаза. Посмотрел на папку. И впервые за последние несколько часов внимательно прочёл распоряжение.

Его достаточно просто выглядевшую карету сейчас сопровождали десять стражников. Они ехали верхом. Не слишком близко, чтобы мешать лошадям, но достаточно близко, чтобы в случае нападения мгновенно сомкнуться вокруг кареты. На дороге они выглядели куда уместнее самого чиновника. Дорожная броня. Плащи. Короткие копья. Мечи. Луки. У некоторых за спиной висели небольшие щиты. Их лица были загорелыми. На руках — следы старых мозолей. Они не разговаривали без необходимости. Не потому, что боялись Хо Чжэ. Скорее потому, что здесь, среди гор, любой опытный солдат начинал экономить слова. Два молодых чиновника ехали позади. Они были младше Хо Чжэ. Обоим едва исполнилось двадцать. Один отвечал за записи. Другой — за расчёты и копии документов. Они ехали на хороших лошадях и старались держаться так, чтобы не забрызгать грязью одежду. Но это получалось у них достаточно плохо. Оба уже давно были покрыты мелкими пятнами. Но ни один не жаловался. Потому что Хо Чжэ не любил жалобы. Он предпочитал, чтобы окружающие сначала терпели. А уже потом выясняли, как долго способны терпеть. Младшие чиновники знали об этом. Поэтому большую часть дороги молчали. Иногда переглядывались. Иногда один что-нибудь говорил другому. Но стоило Хо Чжэ обернуться, оба мгновенно делали вид, что заняты дорогой. Он это замечал. И не возражал. Такие люди были ему полезны. Пока они боялись его.