Ночная переправа

Мальчика, которого нет, я не помнила.

И самое страшное было не то, что я его не помнила. Самое страшное было то, что я не могла поклясться, был ли он вообще.

— В классе их было двадцать три, — сказала я. — Я знаю, потому что журнал у меня. Он у меня в мастерской, я в прошлом году делала выставку по школе.

— И это единственное место в этом городе, где он ещё существует, — сказал инспектор Грошев. — Одна цифра в одном журнале. Всё остальное как отрезало. — Он помолчал. — У вас тут очень странные дела, госпожа Лебедь.

— Зато чистый воздух.

— Это не воздух. Это вода.

Он дал мне список, потому что «мне нужен человек, который проверит даты», и я его взяла, потому что мне до смерти надо было понять, что происходит в моём городе. И ещё потому, что у меня в очень старой тетради лежала короткая запись: «5 марта. Ждать. Не моя ночь».

* * *

Днём я пошла к маме на работу, в горсовет, в отдел благоустройства сухой поймы.

Отдел занимал две комнаты, в которых рос тридцать один кактус. Кактусы были единственные растения в городе, которым подходил климат отрицания: всё остальное, что тут пытались сажать, росло слишком хорошо, слишком быстро и слишком похоже на что-то, что может себе позволить ростки, а потом приходит комиссия.

Мама сидела за своим столом и держала лицо человека, который читает смету на газон и ничего больше не читает.

— Ты по делу?

— Я по наследству.

— По наследству у меня дела нет, — сказала мама. — По наследству у меня как раз столько дела, сколько мне не надо.

Я села. Сотрудница напротив, Тамара Борисовна, работала с такой скоростью, будто её двойной щелчок мышки подключён к её же сердцу, и я поняла, что говорить надо быстро и не про то, о чём надо.

— Перевозчиц в нашем роду было семь, — сказала мама вдруг.

У меня в горле сразу стало сухо.

— Что?

— Семь. — Она поставила печать. — Ты думаешь, ты первая? Агафья — не первая. До неё была её мать, до той — её. Все — по женской линии. То есть по той, которая у нас в семье как раз ничего не значит и не наследуется. — Мама подняла на меня глаза, и в них не было ни капли того материнского, что бывает у мамы, когда она говорит тебе про шапку. — Я отказалась. В две тысячи пятом. Бабушка мне сказала: «Нина, ты обязана», а я сказала: «Я не обязана, я в столице училась».

— И что было?

— Ничего не было, — сказала мама. — Ничего никогда не было. У тебя была счастливая семья, в которой никого не было. Поняла? Отказалась — и вот тебе двадцать лет тишины, я растила дочь и делала газоны. — Она снова поставила печать, не глядя. — Только у тебя в детстве была тётя. Ты про неё раз семь спрашивала, а я тебе говорила: не выдумывай.

— Какая тётя?

— Вот именно, — сказала мама.

Мы посидели молча. Тамара Борисовна за нами щёлкала мышкой, как метроном.

— Мам.

— Иди. Тебе в шесть заказ из ратуши забирать. И в архив не ходи.

— Я в архив и не собиралась.

— Я знаю, что ты собираешься. Иди.

Я встала и пошла к двери, и на выходе услышала то, из-за чего потом всю ночь держала спину ровно:

— И про свою последнюю ночь я ничего не знаю, — сказала мама мне в спину. — Я не хочу знать. И тебе не надо.

* * *

Ночь вторая.

Фёкла Медведь, пятьдесят два года, упала с лестницы в апреле, когда сама себе красила яблоню.

Просьба была такая: чтобы её сын спал.

— Он не спит, — сказала Фёкла, и по тому, как быстро она это сказала, было видно, что это у неё первая мысль каждое утро и последняя каждую ночь. — Он двадцать семь лет. Он в кондитерском цеху, у него смена с двух ночи. Он приходит домой в одиннадцать, ложится — и всё. И до самой смены он лежит с открытыми глазами и слушает.

— Что слушает?

— Меня, — сказала Фёкла. — Я по коридору ходила туда-сюда, я по ночам не спала никогда, я полночи так и топала. Он теперь лежит и слушает, как я не хожу. И не спит. — Она подумала. — Он носит мне на кладбище мандарины. Мандарины! Я всю жизнь их не любила.

— Я не могу ему сказать, — сказала я, потому что на первом дежурстве я была ещё честная идиотка. — Правило номер пять. Я не могу прийти к вашему сыну и передать слова. Я не могу ничего объяснить. Я могу только...

— Вот и делайте, — сказала Фёкла. — «Только» — это как раз то, что надо. Мне всё равно, как. Мне надо, чтобы он спал.

На той стороне Фёкла сошла на берег и напоследок сказала:

— Третья доска от угла, если что. Она подо мной скрипела. Я по ней всегда узнавала, что я дома.

Я вернулась, села на паром, посмотрела на часы и сделала первое, что в этой работе приходит в голову любой нормальной женщине: пошла в чужой дом ночью.

Дом Медведей стоял на Полевой, в конце, у забора. Дверь была не заперта: в Сивом Броде запирается только аптека, и то не от воров, а от бывшей заведующей. Я прошла через сени, где пахло сушёными яблоками и краской, нашла в ящике отвёртку и пачку фетра — у меня в мастерской такого добра на сто лет, я взяла его в сумку, потому что все реставраторы мира держат в сумке ерунду на любые случаи.

Сын спал, то есть лежал. Я слышала, как он лежит: дыхание было не сонное, а рабочее, как у человека, который несёт что-то тяжёлое и боится поставить.

Я сняла обувь и двадцать минут возилась с третьей доской от угла, с фетром и с отвёрткой, и материлась исключительно шёпотом. Потом доска встала на место, я подвигала её носком и поняла, что та звучит так, как ей полагается звучать у людей, у которых в доме тишина.

В маленькой комнате сын Фёклы сел на кровати.

Я присела за шкафом и первый раз в жизни поняла, зачем в доме нужен за шкафом зазор: чтобы туда могли влезть судьба, страх и пожарный инспектор.

Он сидел и слушал. Потом лёг. Потом встал, прошёл босиком по коридору — я слышала, как он ступил на мою доску, и как она молчит, и как он на неё ступил ещё раз, уже специально, всем весом, — и потом он пошёл и лёг, и через двадцать минут у него в доме стало слышно тиканье будильника, стену и улицу, то есть он спал.

Я вылезла из-за шкафа. Уходить было нечем: я не могла ни оставить записку, ни починить ещё что-нибудь, ни даже, честно говоря, поправить фетр, который я косо приклеила. Мне просто надо было уйти, и я ушла, и на крыльце я минуту постояла, держа ладонь у рта, как держат, когда некуда деть звук.

Правило номер четыре: плату не берут.

Река заплатила мне утром: бабка Медведиха, тётя Фёклы, вынесла на угол и поставила на скамейку банку с медом, потому что «мёд — он всё равно мой, а его никто не ест». В банке была одна мёртвая пчела, и это почему-то было приятно.

В тетради я записала:

Фёкла Медведь, 52. Ночь 2. Сон сыну. Исполнено. Доска, фетр.

И только закрыла тетрадь, как на той стороне, в тумане, кто-то зажёг фонарь.

Не на пароме. На берегу, напротив. Там, где огню вообще не с чего быть.

Это был человек в хорошем пальто, и он стоял очень спокойно, и когда понял, что я его вижу, он не стал прятаться. Он снял шляпу — так, аккуратно, как снимают на приёме, — и надел обратно.

Мне бы тогда уже насторожиться. Но я к тому времени первый раз за много месяцев спала нормально, а утром в тетради нашла новую строку, которой вечером не было, и она была написана не бабушкиной рукой и не моей:

Я подожду снаружи. — К.

Что сделал Буксир: спал на отвёртке и не дал её найти целых сорок минут.

Глава четвёртая

в которой я работаю бесплатно на организацию, которая мне не платит

Нужно рассказать, как это выглядит, если вы, как я, попали в профессию случайно.

Ночью ты идёшь на газон, где по документам нет воды, и до трёх стоишь на пароме как идиотка. В час ночи приходит человек, который умер, у него к тебе одна просьба, и он её произносит так, будто просит сигарету. Дальше — обычная работа в живом городе, часа три, руками. Потом рассвет, паром, тетрадь, дом, сон до одиннадцати. Днём — витражи, заказчики, инструмент, мама, кот, счета. И так каждую ночь, и не потому, что тебе надо, а потому, что если тебя нет, то, как я потом узнала, в городе кто-то исчезает. Но об этом — дальше.

За первые пять ночей я поняла про своего пассажира главное: они все приходят с ерундой, и эта ерунда — самое важное, что у человека было.

Ночь третья. Баба Нюся, восемьдесят восемь, ночная бабушка с нашей улицы, просьба: «Уберите эту грушу».

— Груша хорошая.

— Уберите.

Груша росла у соседа бабы Нюси, и ветка её росла там, где у бабули окно. Восемнадцать лет бабуля писала жалобы, и восемнадцать лет сосед Смоква отвечал письменно, что «ветка находится на его стороне ствола, о чём имеется дело». Ветка стучала по стеклу в час ночи, и от этого стука, я так понимаю, у бабы Нюси и скончалось сердце.

Я всю ночь думала, как заставить мужчину отпилить ветку, не произнеся слов «ветка», «сосед» и «привет от покойной».

К четырём утра я придумала. Я набрала Смокву от имени местного озеленителя и сообщила, что по прогнозу ветров на его участке имеется угроза: ветка, подлежащая кронированию.

— Какая ветка? — спросил Смоква.

— Та, из-за которой у вас дело, — сказала я и положила трубку.

Он отпилил её в девять утра, ещё до завтрака, чтобы успеть опередить озеленителя и не платить. Горючее, как говорит моя бабушка на небесах, всегда одно: самолюбие.

Ночь 3. Баба Нюся. Груша. Исполнено. Смоква спилил сам, в 9:40, бесплатно.

Ночь четвёртая. Дядя Эдик, шестьдесят один, ветеринар, просьба: «Отдайте собаку не мне».

После смерти дяди Эдика бульдога по кличке Инвентарь (не спрашивайте) хотели забрать двое: племянник — с бумагами и клеткой, и соседка Роза — с костью, потому что восемь лет подкармливала собаку из-за забора.

Я открыла обе двери. Бульдог посмотрел на племянника, потом на клетку, потом на Розу у калитки и пошёл к Розе таким шагом, что племяннику стало видно: он в первый раз в жизни проиграл тому, у кого нет папки.

Ночь 4. Дядя Эдик. Собака — Розе. Исполнено. Племянник подал заявление, но к пятнице успокоился: у него кошка.

Ночь пятая. Девочка, шестнадцать лет, скончалась в феврале, имя не назову ни в этих записях, ни где-либо.

Просьба: «Сожгите мою тетрадь. И не читайте».

У бабушки в тетради учёта против похожей просьбы стояло: «Исполнено наполовину: прочитала, потом сожгла».

Я не читала. Я сожгла в мастерской, в печке, где мы жжём обрезки кальки, и следила, чтобы сгорело всё, и потом ещё полчаса сидела на табурете и никого не любила в этом городе.

Ночь 5. Исполнено. Не читала.

Между ночами была жизнь, а между жизнью — Гриша Веретенников, которого не помнил никто, кроме журнала и пустого стула.