Спасла ферму упрямого мужика

В бане всё дышало первозданной чистотой. Стены и широкие полки были срублены из отборного канадского кедра, выскобленного до шелковистой белизны. В медном чане на чугунной печи томились тугие пучки сушёной мяты, медуницы и чабреца, наполняя воздух сладким, хмельным ароматом цветущего лета. Каждая полка была выскоблена, у двери ждала сухая простыня. Илья оставил мне весь этот жар и тишину, а сам вышел.

— Я в предбаннике побуду, если что надо — кличь, — донёсся из-за двери его негромкий бас.

Оставшись одна, я смыла следы тяжелейшей ночной операции. Вода в медном котле бурлила ключом, но когда я попыталась повернуть кран холодной воды, его не провернуло — трубу от бака прихватило морозом. — Илья! — постучала я в дощатую стену. — Холодную пережало!

Дверь приоткрылась. Илья, бережно храня моё уединение и глядя строго в сторону, поставил у порога дубовое ведро ледяной колодезной воды с хрустальными осколками льда: — Держи, докторша. Разбавляй один к трём, самый бархатный настой выйдет.

Я зачерпнула деревянным ковшом тёплую травяную воду, щедро омыла плечи, смывая нагар больничных тревог. Каждая клеточка тела оживала, наполняясь упругой силой. Мыло из кедровой живицы пахло хвоей и чистотой.

Завернувшись в льняную простыню, я вышла в предбанник. Мокрая одежда валялась в углу. Но на лавке у окна уже лежала аккуратная стопка: чистая мужская рубаха Ильи из мягкой фланели в крупную красно-чёрную клетку и толстые шерстяные носки домашней вязки. Я натянула рубаху — ткань доходила почти до колен, просторные рукава закрывали кисти рук, обволакивая целебным теплом и едва уловимым ароматом смолы и морозного ветра. Я прижала ворот к щеке и улыбнулась.

Я приоткрыла наружную дверь. Ночной мороз щипал влажные щёки, на мостках искрился иней. На дорожке стоял Илья. Он молча протянул мне широкую горячую ладонь. Его мозолистые пальцы надёжно сомкнулись вокруг моей руки, и он повёл меня через яблоневый сад прямо в тёплую избу, откуда тянуло дурманящим ароматом жареной картошки и свежего хлеба.

Мы вернулись из бани к накрытому столу.

Горница пятистенка встретила нас ласковым, глубоким жаром. Огромная белёная печь занимала почти полкомнаты; её кирпичные бока отдавали накопленное тепло, озаряя сосновые стены янтарными отсветами углей. На массивном дубовом столе дымился чугунок с томлёной картошкой и хрустящими шкварками, рядом стояла миска с солёными рыжиками под кольцами сизого лука и запотевшая крынка с квасом.

Я присела на лавку, смущённо пряча пальцы в рукавах его огромной рубахи. В одежде хозяина, без косметики, с распущенными влажными волосами я чувствовала себя беззащитной. Илья опустился на скамью напротив, перехватил мой смущённый взгляд, мягко усмехнулся в бороду и подался вперёд. Кончиками огрубевших пальцев он аккуратно подвернул манжеты на моих запястьях раз за разом, обнажая тонкие кисти. Прикосновение обожгло сдержанной мужской нежностью: — Так сподручнее ложкой орудовать, Вероника. У нас не приёмы министерские, не чинись.

Он наложил картошки деревянной лопаткой, но вдруг осёкся: — Ты уж не взыщи... Столичных изысков не держим. Картоха своя, грибы из бора. Если брезгуешь — скажи, я в райцентр смотаюсь, сыра магазинного привезу... — Илья, перестань, — я зачерпнула деревянной ложкой горячую картофелину с рыжиком и отправила в рот.

Пряный лесной дух чеснока, укропа и хрустящего гриба взорвался на языке вкусом забытого детства: — Я с десяти лет у бабушки под Вологдой такой картошки из печи не ела. Ни в одном московском ресторане так не накормят. Это счастье, Илья.

Его лицо посветлело. Мы ели в уютном молчании под мерный треск поленьев в устье печи. Он подвинул ко мне последние рыжики, и я отдала ему румяную картофелину с самого дна чугунка.

Когда посуду убрали и Илья разлил по глиняным кружкам чай из листьев смородины, я вернулась к главному: — Илья, объясни мне. У тебя феноменальное стадо чистопородных голштинок. Но почему в ветпункте шаром покати? Куда уходят деньги за молоко?

Глава 4

Лицо Громова посуровело. Он отодвинул кружку: — Не лезь в это, Ника. Не твоя забота. Ферма под пятой у Аркадия Саблина. Монополист на три района. Молокозавод прибрал, молоковозы его. Берёт молоко по восемнадцать рублей за литр, а солярка — шестьдесят пять. Если вякнешь — дорогу перекроет, свет отрежет, проверки нашлёт. За роботов было двадцать миллионов. Почти всё выплатил, осталось семьсот восемьдесят тысяч. К новому году не заплачу — пустят хозяйство с молотка. Заливные луга саблинские дружки под дачи скупят.

— Луга под дачи?! — я вскочила на ноги, возмущённая до глубины души. — Элитный репродуктор под нож пустить?! Да это преступление против породы, против земли! Почему ты не судишься?! — А ты в судах наших бывала?! — взорвался Илья, нависая надо мной во весь свой исполинский рост. — Вы, городские умники, только указивки строчить горазды! Вы солярку тоннами не жгли в распутицу! Кредиты банку своими мозолями не выплачивали!

— Я знаю цену труду не хуже тебя! — крикнула я в ответ, глядя ему прямо в глаза. — Мой научный руководитель в институте украл мою разработку по ферментам, подписал грант своим именем, а меня вышвырнул сюда в глушь, думая, что я сломаюсь! Но я не сломалась! И ты не смеешь опускать руки перед барыгой!

Мы тяжело дышали, глядя друг на друга. В этой яростной вспышке обнажилась чистая правда: оба ранены предательством, оба стояли спиной к обрыву. Я стиснула край стола; Илья отвёл взгляд к окну и снова повернулся ко мне.

Илья с глухим стуком опустил кулак на дубовый стол. В его серых глазах блеснула отчаянная сыновняя боль: — Отец Василий три года назад прямо за рулём трактора умер. На весенней пахоте сердце разорвалось. Он эту ферму из руин колхозных зубами поднимал. Всё твердил: «Илюха, землю сбереги, людей не бросай». А я всё в кабалу загнал. Если скотину на забой пустят — как я отцу на могилу приду?! Какими глазами?!