Степной мужик против моего бывшего

Денис подошел ко мне на залитом лунным светом крыльце. Взял мою тонкую, дрожащую ладонь в свои мозолистые пальцы, медленно поднес к губам и запечатлел на ней долгий, обжигающий поцелуй.

— Ты спасла Бурана, Кира. Спасла нас всех, — негромко, так, чтобы слышала вся усадьба, произнес он. — С этой ночи ты здесь полноправная хозяйка.

Его губы обжигали кожу, посылая по венам горячие, пьянящие волны чистого счастья. Ночная степь дышала вокруг нас великим, благословенным покоем. Мы победили.

Денис чуть сжал мою руку и тихо добавил, глядя мне прямо в глаза:

— Завтра на рассвете жду тебя в кузнице. Я покажу тебе огонь, Кира.

Я легла, а за окном еще мерцал фонарь конюшни. Утром предстояло проверить, удержится ли наша победа.

Глава 3. Наш огонь

Я проснулась от звона.

Гулкий, глубокий перезвон тяжелого молота о стальную наковальню плыл через сад. Дзынь... дзынь... дзынь... Я лежала и слушала его размеренный ритм.

Сквозь щели ставней пробивались золотисто-розовые лучи. В воздухе флигеля пахло сухой полынью от подвешенного Денисом пучка, печным теплом и свежестью реки Иргиз. Тело сладко ломило после ночного безумия в деннике, но внутри звенела прозрачная легкость.

«Буран!» — обожгла мысль. Вдруг отек вернулся?

Я натянула полотняную рубашку, влезла в джинсы и выбежала на крыльцо. Роса на траве блестела серебром. Свежий ветерок пахнул в лицо речной прохладой.

В конюшне царил мирный полумрак. У двери денника номер один я затаила дыхание и заглянула внутрь.

Вороной пятилетний исполин стоял у яслей, гордо вскинув точеную голову. Завидев меня, Буран издал тихое радостное ржание, сделал два свободных шага навстречу и доверчиво вытянул шею, уткнувшись мягким теплым храпом прямо в мою ладонь.

— Здравствуй, мальчик... — выдохнула я, чувствуя, как защипало глаза.

Опустившись на колени, я провела пальцами по правому скакательному суставу. Жар ушел. Кожа была прохладной, отек спал больше чем на две трети, а суставная щель сохраняла анатомическую подвижность. Я осторожно согнула конечность, и Буран дал закончить осмотр.

— Проверим на ходу, доктор? — раздался сзади знакомый низкий голос.

Денис стоял в проходе с легкой кордой в руках. В свете утреннего солнца его серые глаза казались ясными. На широких плечах лежала чистая льняная косоворотка.

Мы вывели Бурана на круглый песчаный манеж. У изгороди уже стоял дед Матвей, настороженно прищурившись: старик ждал подвоха.

— Посылай, Кира, — тихо скомандовал Денис.

— Пошел, родной. Шагом! А теперь короткую рысь!

Буран взмахнул вороной гривой и пошел по кругу. Все шире, мощнее, свободнее! Задняя правая нога выносилась идеально симметрично левой, с упругой пружинистой оттяжкой. Чистейшая орловская размашка!

— Гляди-ка... — ошарашенно выдохнул старый Матвей, роняя папиросу. — Чисто идет! Как по струне!

Буран игриво взбрыкнул задними копытами, взметнув песок. Денис издал короткий мягкий свист — и конь мгновенно опустил круп, плавно затормозил и послушно замер у моего плеча.

Волков шагнул на манеж и открыто улыбнулся:

— Чудо твоих рук, Кира. А теперь — шагом марш на террасу. Нюра самовар поставила.

Я смущенно взглянула на свои пыльные джинсы:

— Денис, надо переодеться, умыться...

Он мягко перехватил меня за локоть, обжигая кожу уверенным теплом:

— В степи не по платью судят, а по делам. А твои руки нам жизнь вернули. Пойдем.

На резной террасе пыхтел пузатый медный самовар. В крынках белело парное молоко и густые сливки, на блюде возвышалась горка румяных шанег с творогом, истекающих топленым маслом, и вазочка с янтарным донниковым медом.

— Садись, доченька! — захлопотала кухарка Нюра. — Поешь сытно, силушка в степи первее ума нужна.

Я откусила горячую шаньгу, запила чаем с душистым чабрецом — и по телу разлилась сытая истома. Здесь всё дышало подлинной жизнью.

Денис сидел напротив и следил, как я берусь за чашку. Вдруг его брови сдвинулись:

— Руку покажи.

Он перегнулся через стол, взял мою правую ладонь и бережно развернул вверх. На коже белели ссадины после грейдера и ночной работы. Денис достал из кармана глиняный тигель с барсучьим жиром и зверобоем. Обмакнув палец в бальзам, он принялся медленно, с затаенной нежностью втирать мазь в мои сбитые суставы.

Его пальцы были шершавыми, но касались они меня так трепетно, что перехватило дыхание. Сердце заколотилось у самого горла. Я смотрела на его сосредоточенное лицо и чувствовала, как рушится моя внутренняя броня.

— Заводская ковка Бурану больше не годится, — тихо произнес он, проводя большим пальцем по краю моей ладони. — Нужна облегченная подкова со скошенным зацепом. Чертежи есть?

— Скос три градуса кнаружи, — ответила я, боясь шелохнуться.

Денис поднял глаза, и в их серой глубине вспыхнул огонь:

— Вот и ладно. Допивай чай, Кира. Пойдешь со мной в кузницу. Будем учить железо ходить под твою науку.

Кузница Волковых стояла на отшибе, сложенная из толстенных мореных бревен. Внутри царил сумрак, рассекаемый слепящим, бело-оранжевым оком пылающего горна. Воздух гудел от принудительного поддува мехов, пахло окалиной, березовым углем, машинным маслом и каленой сталью.

Денис стоял у огня. Он уже скинул рубаху, оставшись в одном тяжелом кожаном фартуке на голое тело. Литые бугры мышц на его широкой спине и мощных плечах перекатывались при каждом движении, покрытые блестящей пленкой пота.

При виде его полуобнаженного богатырского торса краска бросилась мне в лицо. Я поспешно раскрыла блокнот, пряча смущение:

— Вот замеры. Если уменьшить вес ветви подковы на восемнадцать процентов и задать скос зацепа, зацеп пройдет мимо бабки при махе...

Денис повернулся. Окинул меня оценивающим взглядом, снял со стены второй фартук — брезентовый, чистый — и шагнул навстречу:

— Повернись.

Я замерла. Он накинул петлю фартука мне на шею, зашел со спины и перехватил тесемки на моей талии. Его руки мимолетно коснулись моих боков, и по телу словно пробежал электрический разряд. Завязав крепкий узел, Денис протянул мне рукавицы из грубой сыромятной кожи и длинные кузнечные клещи:

— Бери заготовку из углей. Хватит в блокнотах сидеть, доктор. Пора руками железо щупать.

Я взяла клещи, нащупала в горне раскаленный до вишневого свечения стальной брусок и потянула на себя. Но тяжесть рычага оказалась неожиданной для моих кистей — рука дрогнула, и пылающая заготовка с шипением сорвалась в чан с закалочной водой. Вверх взметнулся яростный сноп белого пара и кипящих брызг.

— Осторожно! — Денис среагировал мгновенно.

Он шагнул вперед, закрыв меня своим телом от кипятка, и намертво перехватил мои запястья. Моя спина оказалась впечатана в его горячую, голую грудь. Я ощутила каждый мускул его пресса, бешеный жар его кожи и тяжелое, горячее дыхание над самым ухом. От него пахло железом, ветром и первобытной мужской силой.

— Не спеши, Кира, — его голос прозвучал глухо, с легкой хрипотцой, опаляя мне висок. — Металл спешки не терпит. Он как конь: силу чует, а страх наказывает.

Я осталась у него под рукой. Достав клещами новую полосу из горна, Волков положил ее на зеркало массивной наковальни. Затем вложил в мою правую руку малый кузнечный ручник, а сверху накрыл мою ладонь своей огромной, раскаленной рукой.

— Смотри на цвет, — прошептал он, прижимаясь ко мне вплотную. Его левая рука легла на мое бедро, направляя баланс тела. — Бей в ритм моего выдоха. Раз... два...

Дзынь! Дзынь! Звон стали отозвался во всем моем теле. Мы двигались в едином, неистовом ритме: выдох Дениса — мой удар, подправленный его железной кистью. Раскаленная полоса под нашими совместными ударами оживала, послушно изгибаясь в изящную, анатомически безупречную дугу. Я ловила его выдох и подавалась вслед за ним; каждый удар отзывался теплом у меня под ребрами.

Когда полоса начала темнеть, Денис ногой нажал на педаль мехов. Пламя взревело, озарив его сосредоточенное, прекрасное лицо. Он вернул металл в жар на пару секунд, довел до рабочего вишневого свечения, а затем тяжелым зубилом выбил на наружной ветви подковы свое клеймо — оскаленный профиль степного волка.

Шипение масла в закалочном баке поставило точку. На верстаке лежала совершенная облегченная подкова — легкая, прочная, с идеальным скосом.