Мой мужик. Тайга на двоих

Завернувшись в просторную фланелевую рубаху Родиона, достававшую мне почти до колен, я вышла в трапезную. Хотелось отблагодарить хозяина делом: заметив у печи берестяной короб, я взялась за ручку, намереваясь натаскать лучины для самовара. Но в дверях бесшумно вырос сам хозяин усадьбы. Родион был в одной распахнутой на мощной груди холщовой косоворотке; от его широченных плеч на морозном сквозняке валил густой пар. Он мягко перехватил у меня корзину, с улыбкой качнув светлой русой головой:

— Не бабье дело до рассвета чушки ворочать. Сядь к печи, Лизавета.

Я послушно опустилась на липовую скамью, ожидая обычного сурового таёжного пайка — сухарей или вчерашней холодной ухи. Но богатырь взял ухват и ловко выкатил из жаркого жерла печи тяжелый чугунок. В нос ударил упоительный, сводящий с ума дух томленой пшенной каши на жирном козьем молоке, щедро сдобренной золотистым топленым маслом и цельными сладкими ядрами кедровых орехов. Рядом опустился берестяной туесок с горячими, пышущими жаром ржаными шаньгами и плошка янтарного цветочного меда. Этот могучий лесной богатырь поднялся за два часа до зари, чтобы протопить печь и приготовить горячий завтрак специально для меня. Слезы благодарности защипали в уголках глаз; я взяла расписную деревянную ложку и ела с такой жадностью и блаженством, словно это был лучший царский пир в моей жизни.

Покончив с кашей, я достала из чехла свой уцелевший планшет, намереваясь по привычке набросать почасовой регламент дня и график работ. Но широкая, покрытая мозолями ладонь Родиона мягко легла поверх сенсорного экрана, закрывая стекло:

— В тайге часов не носят, Лиза. Солнце взошло — работай на совесть, солнце село — люби да отдыхай. Оставь железку, земля суеты не терпит.

Мои городские ботильоны у печи высохли и покоробились: жесткая замша давила на подъем. Увидев это, Родион опустился передо мной на одно колено, достал из кованого сундука мягкие сапожки из промасленной юфти на толстом войлочном чулке, сшитые местным мастером Матвеем, и бережно обул мои ноги, подвернув шерстяные носки. Ногам стало невероятно мягко, сухо и тепло, словно я ступила в пушистый мох.

Мы вышли на высокое крыльцо. Густой белый туман, похожий на парное молоко, стелился над гладью озера Глубокое. Родион встал рядом со мной на дощатых сходнях, плечом к плечу, и указал на вспыхнувший багрянцем восток:

— Гляди, Лизанька. Сейчас туман сойдет — тайга золотом заиграет. День предстоит тяжелый, но чистый.

От крыльца мы спустились к колоде.

Дровяной двор пах свежей смолистой щепой, морозным воздухом и прелой листвой. На широкой колоде высились мерзлые лиственничные кряжи толщиной в два обхвата. Я решительно шагнула вперед, взялась обеими руками за длинное ясеневое топорище тяжелого стального колуна и занесла его над полено.

Четырехкилограммовая кованая сталь свинцовой тяжестью вывернула непривычные кисти. Удар пришелся вскользь: лезвие с противным металлическим визгом отскочило от оледенелой коры, едва не задев голенище моего юфтевого сапога. Отшатнувшись, я упрямо перехватила топорище ближе к комлю и со всего размаха опустила лезвие повторно. Колун вошел в витую, просмоленную древесину на пару сантиметров и застрял намертво.

Я навалилась на рукоять всем весом тела, раскачивая ее из стороны в сторону, упиралась коленом в торец пня, но лиственница сомкнула свои волокна железным мертвым капканом. Пальцы соскальзывали, ладони жгло огнем, а в глазах от бессильной досады закипели злые слезы.

Родион подошел широким шагом, намереваясь перехватить инструмент.

— Не трогай! — выдохнула я, упрямо сжимая топорище. — Я сама! Я смогу, дай попробовать!

Богатырь тепло усмехнулся в усы, покачал головой и вместо того, чтобы отобрать топор, сделал шаг вперед и встал вплотную за моей спиной.

Я мгновенно оказалась в кольце его надежной мужской мощи. Его широкие плечи заслонили меня от холодного ветра, а от его груди сквозь тонкую холщовую ткань веяло сухим жаром русской печи. Огромные горячие ладони Родиона легли поверх моих онемевших пальцев на ясеневом топорище. От этой пьянящей близости, от запаха чистого пота, кедровой коры и дикой первозданной силы по спине побежали сладкие мурашки, а сердце бешено заколотилось в горле.

— Не борись со мной, Лиза. И с деревом не борись, — пророкотал его бархатный голос у самого моего виска, обжигая щеку дыханием. — В тайге силой не берут — берут ладом. Поймай вес топора. Вдохни мороз... на выдохе подними вверх... и просто отпусти сталь в свободное падение. Она сама расколет.

Родион раскачал застрявшее лезвие и вытащил его из полена. Я перестала упрямиться и доверилась его рукам. Мы взмахнули колуном в едином, безупречно плавном ритме. В верхней точке замаха Родион отпустил мои кисти, и я лишь направила падающую тяжесть точно в сердцевину мерзлого кряжа.

Звонкий выстрел расколотого дерева эхом раскатился по зеркалу озера! Лиственничный комль с оглушительным треском разлетелся надвое, взметнув веер янтарной щепы и обнажив смолистую, пахнущую хвоей плоть.

— Вот так, хозяйка! — рассмеялся Родион, отступая на шаг и глядя на меня с неприкрытым восторгом. — А теперь сама попробуй.

Я накатила на колоду следующий чурбак. Ноги на ширине плеч, глубокий вдох, плавный подъем — и резкий выдох с падением стали. Полено послушно распалось на аккуратные ровные плахи. Усталость жгла плечи, но внутри бурлил чистейший, опьяняющий восторг победы над непокорной стихией.

Когда я принялась складывать поленницу у сарая, Родион заметил содранную кожу на моих ладонях, перепачканных липкой смолой. Он бережно остановил меня, усадил на сухой чурбак и достал туесок с барсучьим салом. Его шершавые, жесткие пальцы с поразительной нежностью втерли целебную мазь в каждую ссадину, снимая жгучую боль. Я смотрела на его сосредоточенное лицо, на ясный разлет бровей и понимала, что эта простая забота дороже всех пустых обещаний и красивых слов моей прошлой жизни.

С дровяного двора меня позвали в поварню.

В просторной бревенчатой поварне стоял густой, аппетитный пар. У закопченной кирпичной печи хлопотала пожилая дородная женщина в широком переднике — тетя Марфа, бессменная стряпуха артели. Увидев меня на пороге, она окинула мою фигуру колючим, недоверчивым взглядом из-под насупленных седых бровей:

— Явилась, барыня? Только чешую на свои городские штаны соберешь да благородную рыбу переведешь.

Я молча закатала рукава фланелевой рубахи, повязала чистый льняной рушник и взяла с разделочной доски тяжелый зазубренный нож. Подойдя к оцинкованному корыту, где серебрились тушки утреннего улова, я принялась чистить крупного озерного сига. Чешуя брызгала веером, ледяная слизь морозила пальцы, но я работала быстро и сноровисто, вспоминая уроки студенческих байдарочных походов.