Жена вопреки клятве мужика

— Понял, доктор. Потянул.

Его руки сжались, как мягкие тиски. Он поддерживал пятку, пока я понемногу распрямляла ногу. Я набрала полную грудь воздуха и на длинном выдохе отпустила мышечный спазм, мягко нажав подушечками пальцев на наружный край кости.

Сухой, отчетливый щелчок огласил избу.

Острая механическая распорка исчезла. Сустав встал на место, нога свободно вытянулась, и волна пьянящего облегчения затопила тело. Я откинулась на бревенчатую стену, жадно глотая воздух.

— Встала чашечка, родная! — прошептал Тихон с открытой мальчишеской улыбкой.

— Теперь фиксируем ногу и кладём холод, — выдохнула я. — Бинты в кейсе, в том же отсеке, откуда я тебе брала. Посмотри, что осталось.

Дед Прохор, деликатно переждавший за ситцевой занавеской переодевание и вправление сустава, шагнул ближе и передал Тихону принесенный вощеный берестяной туесок:

— Вот сила наша. Первовесенняя вытяжка из пантов на барсучьем жире с корнем живокоста. Кости крепит, жилы исцеляет. Втирай по кругу.

Тихон зачерпнул янтарную мазь с запахом меда, мускуса и хвои. Я остановила его руку у больного колена:

— Сегодня только холод, Тихон. Оставим мазь на потом.

Он закрыл туесок и поставил рядом с лавкой.

— И две дощечки для шины. Нужно уберечь чашечку от нового смещения, — добавила я.

Тихон шагнул на крыльцо и вернулся с миской рассыпчатого горного снега. Завернув его в холстину, он приложил компресс к колену. Боль притупилась. Затем под мою диктовку закрепил шину; я проверила, свободны ли пальцы стопы.

Усталость навалилась тяжелой волной. Тихон убрал компресс, подхватил меня вместе с льняным покрывалом на руки и легко поднял с лавки. Я прижалась щекой к его плечу, слыша мерный стук сердца. Он перенёс меня в соседнюю спальню, уложил на кедровую кровать под пуховую перину и накрыл медвежьей шкурой.

Его теплая рука коснулась моего виска, отводя влажную прядь волос:

— Спи, Олюшка. Здесь тебя никто не тронет. Ворота на запоре, карабин заряжен. Ты дома.

Я закрыла глаза и в то же мгновение провалилась в глубокий целительный сон.

Следующие двенадцать дней прошли между этой кроватью и лавкой у печи. Тихон возил меня в район: снимки показали, что кости целы, дыхание после речной воды тоже проверили. Его палец оставили в фиксирующей повязке, моему колену назначили покой и ортез, выдали костыли. Я давала Вьюге лекарства, которые выписал ветеринар, и смотрела, как она учится ходить на трёх лапах.

На тринадцатое утро в горницу ворвались снопы ослепительного света. Они легли на смолистые венцы бревен, высвечивая янтарные капли живицы.

Я приподнялась на локтях. Сил прибавилось, кошмар Катуни отступил. Скинув перину, я с замиранием сердца опустила босые ноги на теплый дощатый пол. Припухлость колена уменьшилась, но стоило мне перенести вес на левую ногу, как сустав отозвался деревянной скованностью связок. Я покачнулась, ухватившись за спинку кровати.

Дверь распахнулась, и на пороге вырос Тихон с охапкой кедровых дров. Увидев мои попытки встать, он покачал головой, сгрузил поленья и шагнул ко мне:

— Рано еще гарцевать, доктор. — В его серых глазах плясали теплые искры. Он наклонился и легко поднял меня на руки. — Баню чуть протопил. Хочешь помыться? До крыльца на руках довезу.

Я обняла его за шею, уткнувшись в ворот овчинного тулупа. От него пахло морозным снегом, хвоей и чистым мужским теплом. Он вынес меня на залитое солнцем крыльцо и зашагал по скрипучей тропинке к бревенчатому срубу бани у журчащего ручья.

В предбаннике было жарко и сухо. Пахло вениками и берестой. Тихон опустил меня на широкую липовую лавку, накинул на плечи льняную простыню и подал берестяной ковш с янтарным питьем:

— Пей до капли, Олюшка. Взвар на лесном меде, кипрее и бадане. Кровь разгонит, силу вернет.

Напиток обжег губы терпкой сладостью и разлился по жилам живительным жаром, снимая остатки дорожной тревоги.

— А теперь — в тепло, — Тихон распахнул дверь в парную.

Я заранее попросила его дать бане остыть. С порога меня окутало мягкое тепло; каменка уже догорала. Вместо сырой воды Тихон плеснул на раскаленные голыши каменки густой настой листьев горного бадана, перечной мяты и кедровой хвои. Камни отозвались протяжным шипением, и ароматная волна накрыла нас с головой.

— Ложись на живот, Оля, — негромко сказал Тихон, расстилая на липовом полке холщовое полотенце.

Я легла, чувствуя, как расслабляется спина. Тихон взял запаренный веник из молодых кедровых лап с шелковистыми иглами. Он мерными взмахами овевал мою спину тёплым смолистым воздухом. Я закрыла глаза, позволяя плечам расслабиться.

Затем он зачерпнул в ладони подогретое кедровое масло и опустился на край полка:

— Подсказывай, как массировать, чтобы не повредить.

— Колено оставь. Лучше плечи... — прошептала я, затаив дыхание.

Его сильные пальцы легли на кожу. В его движениях была сокрушительная мужская мощь, смягченная трепетной нежностью. Он разминал плечи, закаменевшие от долгих дней с костылями. С каждым его прикосновением между нами пробегала тонкая, обжигающая волна взаимного влечения; дыхание сбилось, сердце гулко застучало в груди. Я встретила его потемневший, завороженный взгляд — воздух словно сгустился до предела.

— Пора освежиться, — тихо произнес Тихон, сглотнув, и помог мне встать.

Он вывел меня в боковую пристройку, где в пол была вмонтирована кедровая купель с проточной родниковой водой комнатной температуры — около восемнадцати градусов. Придерживая за талию, он помог мне погрузиться по пояс. Прохлада родника коснулась разгорячённой кожи. Я выдохнула и положила ладони на его плечи.

Когда я выбралась из воды, Тихон достал из кованого сундука платье-рубаху из тонкого белого льна с серебряной вышивкой трав по подолу:

— Надень, Оля. Матушка моя шила... Берегла для хозяйки дома. Тебе впору будет.

Ткань легла на тело невесомой прохладой, пахнущей мятой. Платье село идеально, подчеркнув талию и струясь до щиколоток. Я снова закрепила ортез, сделала шаг, другой. Нога выдерживала осторожную опору.

Мы вышли на залитое солнцем крыльцо бани. Я стояла на обеих ногах, наслаждаясь возвращением сил.

Но тишину разорвал топот сапог: к нам бежал дед Прохор, опираясь на посох и тревожно размахивая шапкой:

— Тихон! Осыпь на Орлиной круче пошла! Реликтовый пласт золотого корня вот-вот в пропасть снесет! А у меня плечо ноет, один пестерь на круче не удержу!

Тихон нахмурился:

— Сейчас дрожки заложу, сам поднимусь.

— Нет, — я решительно шагнула вперед, опираясь на перила. — Я еду с вами. Я фармаколог и спортивный врач. Если корень повредить киркой, маточный узел погибнет. Я знаю, как правильно спасти родиолу.

Тихон принёс мне запасные сапоги и стёганую куртку. Я переоделась, а через полчаса мы выехали со двора.

Рессорные конные дрожки мягко покачивались на весенней колее. Пара гнедых коней мерно месила талый грунт, увлекая нас вверх по ущелью к подножию Орлиной кручи. Ветер здесь дул резкий, наполненный запахом стылых скал и тающего снега.

Дорога оборвалась у крутого сланцевого склона. Дальше повозке было не пройти: впереди вздымалась серая осыпь из мелкого щебня и гранитных обломков, уходящая к гнездовьям беркутов.

Тихон спрыгнул на землю и обернулся ко мне, намереваясь усадить обратно в сено:

— Посиди в дрожках, Оля. Тропа гиблое дело, камни живые. Мы с дедом управимся.

— И не подумаю, — я с улыбкой перехватила гладкий кедровый посох, уперлась в грунт и осторожно сошла с подножки. — Смотри на постановку стопы, Тихон. Буду идти с посохом. На трудных местах подашь руку.

Тихон первым ступил на каменистый карниз, я пошла по его следу. Прохор поднял берестяной пестерь и замкнул нашу маленькую цепочку.

Подъем давался непросто. На высоте сотни метров склон сузился, а мелкий щебень под ногами начал предательски «плыть». На тесном повороте Прохор обогнал меня и оступился на скользком сланцевом пласте: подошва его ялового сапога сорвалась, старик взмахнул руками и стал заваливаться в метре от зияющего обрыва.

Я упёрлась здоровой ногой в камень, я подставила свой кедровый посох под локоть деда, как надежную опору, а свободной рукой намертво вцепилась в его широкий кожаный ремень, зафиксировав центр тяжести.

Щебень с сухим шорохом ухнул в пропасть, но старик удержался.