Украденное имя. Любовь настоящего мужика

Я шла рядом с ним через умытый двор, чувствуя, как медный ключ мерно бьется о мою грудь в такт шагам. Страх растаял в тумане. Я была дома.

Перед тем как переступить порог избы, я невольно оглянулась на рассветную пойму за околицей. Далеко за рекой, у старого моста, сквозь густой туман и ветви мокрых тальников на мгновение полоснул мутный отблеск фар, и до слуха донесся тяжелый, приглушенный рокот мощного мотора. Я остановилась. Джип? Прохор проследил за моим взглядом и положил ладонь мне на плечо. — Я Трофиму скажу. Заходи. Я шагнула в тепло избы, а он остался на крыльце, всматриваясь в туман.

Глава 3. Хозяйский ключ

Я откинула край лоскутного одеяла и приподнялась на локте. За стеной звякал ухват о край чугуна.

Сквозь резные наличники высокого окна косыми широкими столбами лился золотой утренний свет. В солнечных лучах медленно кружились пылинки; я следила за ними, еще сонная. Пахло живой смолой, свежевыпеченным ржаным хлебом, сушеной душицей и топленым молоком. Я лежала на широком деревянном ложе под легким, но на удивление теплым лоскутным одеялом. Стены из толстых ошкуренных сосновых бревен светились медовым янтарем.

Моя городская одежда, промокшая до нитки в ночной погоне, была бережно выстирана и аккуратно развешена на гладкой липовой перекладине у теплого бока печи. На лавке лежали мягкая байковая рубаха брусничного цвета, длинная шерстяная юбка и носки домашней вязки. Перед сном Акулина помогла мне переодеться и промыла ссадины; чистая повязка на ладони чуть тянула кожу. На груди мерно и надежно покачивался тяжелый кованый ключ на крученой медной цепочке — ключ от дедовского тайника, согретый жаром моей кожи.

Я натянула рубаху и юбку, сняла повязку перед умыванием и вышла в просторные бревенчатые сени. В углу, на массивной дубовой колоде, стоял пузатый медный рукомойник над деревянной лоханью. Пальцы все еще слегка подрагивали от мышечной усталости после ночной битвы у пресса. Латунный штырек заело, брусок домашнего мыла на полыни выскользнул из мокрых рук и с глухим стуком упал на дно корыта.

Я оперлась ладонями о край колоды и сделала глубокий вдох. «Ты справилась, Майя. Ты вырвалась. Ты жива».

Подняв заевший штырек, я подставила пригоршни под струю колодезной воды и плеснула в лицо. Вода обожгла холодом, вымывая из висков липкую городскую бессонницу. Я выпрямилась, чувствуя, как возвращаются силы.

Скрипнула тяжелая наружная дверь. На пороге вырос Прохор — в чистой холщовой косоворотке, расстегнутой у могучего ворота, с влажными после умывания русыми волосами. В руках он держал толстое белое полотенце с вышитыми по краям дубовыми листьями.

— Доброе утро, Майя, — голос его, низкий и грудной, отозвался приятной вибрацией в груди. — Не застудись. У нас в колодце жила из глубокого мела бьет, градуса четыре от силы.

Он шагнул ко мне, бережно накинул полотенце мне на плечи и, задержав большие теплые ладони на моих ключицах, мягко промокнул капли на моих щеках и подбородке. От его кожи пахло кедровой стружкой, морозным воздухом и медом. Он смотрел мне в лицо, придерживая полотенце у щеки, и я забыла убрать руку с его запястья.

Он помог мне снова забинтовать ладонь. — Пойдем к столу, — негромко сказал он. — Акулина уже извелась. Чугуны из печи летят.

Мы вошли в большую горницу. У беленой русской печи командовала дородная статная женщина в накрахмаленном платке — Акулина Савельевна Дубова, тетка Прохора, родная сестра его покойного отца Василия. В ее руках длинный железный ухват с шипящим чугуном казался легкой тростинкой.

Она резко обернулась. Взгляд темных глаз из-под соболиных с проседью бровей окинул меня с ног до головы: — Ишь, явилась беглянка городская. Тонкая, былиночка ветром шатает. Небось, окромя бумажек да стекляшек своих ничего в руках не держала? А ну, подсоби, коли не барыня. Ухват перехвати, пока молоко не сбежало!

Она протянула мне ухват, перехватив его почти у самого конца. Я привыкла к раскаленным печам и тиглям еще со студенческой практики. Через сухую прихватку обхватила нагревшееся древко поближе к чугуну, поддержала его снизу и вместе с Акулиной опустила на деревянную подставку. Молоко плеснулось у края и осталось в горшке.

Акулина удивленно вскинула брови и хмыкнула в угол платка: — Гляди-ка... Руки не из карманов растут. Хватка точная. Садись к столу, Майя. В ногах правды нет. Сначала накормим, а судить по делам будем.

На столе исходила паром рассыпчатая гречневая каша, стояли моченые антоновские яблоки, соленый творог и нарезанный толстыми ломтями темно-коричневый подовый каравай с хрустящей ноздреватой корочкой. Желудок сжало голодным спазмом после двух суток бегства на сухом пайке, деревянная ложка показалась тяжелой.

Прохор сел рядом со мной на лавку, подставив крепкое плечо. Взял глиняную бутыль с нашим вчерашним льняным маслом, щедро полил кашу в моей миске, а затем налил густую янтарную струю на ломоть хлеба, присыпав серой солью.

— Ешь, Майя, — тихо произнес он, пододвигая ломоть ко мне. — Наше масло живот врачует, силы возвращает. Ты вчера за троих у пресса отработала.

Я откусила хлеб. Теплый ржаной мякиш и ореховая шелковистость свежего масла взорвались во рту невероятным, густым вкусом. Спазм отпустил мгновенно, по жилам разлилось живительное тепло.

Акулина постучала костяшками пальцев по столу: — Матвей мне спозаранку все уши прожужжал. Баял, будто ты, девка, ночью налетчику в морду спиртом плеснула, да еще дубовым клином по колену приложила. Брешет старый или взаправду?

Я прямо встретила строгий взгляд Акулины: — Взаправду, Акулина Савельевна. Они пришли сжечь мои патенты и журналы семи лет исследований. В этих записях доказательства того, чем травят людей столичные холдинги. Я свой труд бандитам не отдам.

Акулина хлопнула себя по коленям и заливисто рассмеялась: — Слыхал, Прошка?! Вот это по-нашему! Дубовская порода! Волчица за свое логово! Прохор, гляди мне в оба: такую девку упустишь — сам дураком на всю жизнь останешься!

Мои щеки вспыхнули румянцем. Непослушная темная прядь упала мне на лоб. Прохор медленно повернул голову. Кончики его мозолистых пальцев бережно заправили прядь мне за ухо, на секунду задержавшись у пульсирующей жилки на шее. Кожу обожгло сладким огнем.

— Не упущу, тетка, — негромко, но с железной непререкаемостью отозвался он.

За окнами послышались мужские голоса и скрип телег. Артель собиралась на смену.